17
Следующие несколько дней я утешалась тем, что слушала музыку – Уитни Хьюстон, Мадонну и все остальное, что способствовало поднятию духа, – и напрягала мозги, пытаясь изобрести хоть какой-нибудь план, чтобы мне было не так стыдно после стольких обломов. Нужно было сделать еще одну попытку – сменить место работы, вспомнить старых друзей. Я перебрала всех своих знакомых по Нью-Йорку, но никто и в подметки не годился ни Дексу, ни Клэр, и ничто не могло заменить мне нашей РН-фирмы. Похоже, у меня не было выбора. Но в тот самый момент, когда я уже по-настоящему отчаялась, мне позвонили из Индианаполиса. Это была Аннелиза, моя последняя подруга.
– Привет, Аннелиза, – сказала я, чувствуя себя виноватой зато, что называла ее скучной, забывала перезвонить и издевалась над ее мирным провинциальным существованием в качестве школьной учительницы. Мне стало очень стыдно из-за того, что, гостя в Индиане, я даже не зашла взглянуть на ее новорожденную Ханну. – Я так рада, что ты позвонила, – сказала я. – Как поживаешь? Как Ханна?
Я терпеливо слушала, пока Аннелиза рассказывала о ребенке и жаловалась на недосып. Потом она спросила, как у меня дела, и, судя по тону, ей была известна история моих бедствий. На тот случай, если ее интересуют подробности, я рассказала ей все.
– Моя жизнь разрушена. Не представляю, что делать, – жаловалась я в трубку.
– Дарси, милая, – сочувственно произнесла Аннелиза. – Просто не знаю, что сказать. Я... я так за тебя волнуюсь.
–Да уж, волноваться есть о чем, – продолжала я. – Я зашла в тупик. И во всем виновата Рейчел.
Мне так хотелось, чтобы она бросила хоть что-нибудь уничижительное о Рейчел, своей второй лучшей подруге. Какую-нибудь маленькую колкость, которая стала бы для меня целительным бальзамом. Но Аннелиза никогда не славилась злоязычием, так что она просто спросила:
– А вы с Рейч не можете хотя бы попытаться все исправить? Ведь это так ужасно.
– Нет, черт возьми!
Аннелиза добавила что-то еще о прощении, из разряда душеспасительных назиданий, которыми она прониклась после того, как вышла за Грега – прирожденного проповедника.
– ет, – сказала я. – Я никогда ее не прощу.
Аннелиза вздохнула (слышно было, как орала Ханна
Джейн, и эти надоедливые вопли отнюдь не пробуждали во мне материнский инстинкт).
– общем, в любом случае я подумываю о том, чтобы сменить обстановку. Я прикинула насчет кругосветного путешествия или какой-нибудь поездки в том же духе, но это не совсем то, что мне хочется. Я люблю комфорт. Особенно теперь, когда я беременна.
Тогда Аннелиза намекнула, что лучше бы мне провести эти несколько месяцев дома, с семьей, и родить в Индианаполисе.
– Будет просто здорово увидеться с тобой, – сказала она. – Между прочим, я работаю в замечтельном детском садике при нашей церкви. Тебе очень понравится. Ты наконец, начнешь спокойную жизнь.
– Мне не нужна спокойная жизнь. Наоборот. Я хочу сбежать. И потом, я не могу вернуться в Индиану. Это... такое унижение. Ну, ты понимаешь. Как будто я совсем опустила руки, отчаялась и смирилась с поражением.
– Ладно! – Аннелиза добродушно засмеялась. – Я поняла. В конце концов, кто мы такие в нашей Индиане – да, Ханна?
Ханна взвыла в знак согласия.
– Ты понимаешь, что я имею в виду. Вам нравится такая жизнь, и это здорово. Но я-то вовсе не похожа на провинциальную девочку...
– Ни капельки, – сказала Аннелиза.
– И кроме того, я поссорилась с матерью, – призналась я и рассказала, как гнусно она себя повела, когда узнала всю правду.
– Тогда почему бы тебе не поехать в Лондон и не пожить у Итона? – спросила она, имея в виду Итона Эйнсли, нашего бывшего одноклассника, который сейчас жил в Англии и писал книгу.
И стоило ей это сказать, как я поняла: вот он, выход. Он был настолько очевиден, что я удивилась, как это сразу не пришло мне в голову. Сдам квартиру и отправлюсь в добрую старую Англию.
– Аннелиза, это великолепная идея! – воскликнула я, представляя себе, что скажут остальные, когда узнают о моей поездке. Клэр, которая считает себя великой путешественницей, лопнет от зависти. Маркус, который, конечно, будет звонить и справляться, как дела, преисполнится чувства вины, особенно когда поймет, что ребенок родится в тысячах миль отсюда. Рейчел, которая всегда была ближе к Итону, чем я, несомненно возревнует; ей, конечно, не понравятся тесные узы, которые свяжут меня с ее милым другом детства. Декс задумается, как это он позволил такой дерзкой, независимой и рисковой женщине уйти.
Это была идея, которая не могла появиться вдруг.
Мне осталось всего лишь убедить Итона, чтобы он позволил мне пожить у него.
Я знала Итона с четвертого класса, он переехал в наш городок в середине учебного года. В таких случаях всегда начинается ажиотаж, потому, что все прямо трепещут от волнения при мысли о новеньком. Я хорошо помню его первый день в школе. Наша учительница, миссис Биллон, положила руки на его худенькие плечики и сообщила:
– Это Итон Эйнсли. Он приехал с Лонг-Айленда. Давайте с ним поздороваемся.
Когда все мы сказали: «Привет, Итон», – я задумалась, где находится этот его остров – в Тихом океане или в Атлантическом – и почему у мальчика, который жил в тропиках, такая бледная кожа и светлые волосы. Я представила себе, как Итон бегает полуголым и трясет ветки, чтобы раздобыть себе кокосов на завтрак. Может быть, его спасла поисковая экспедиция? Может быть, его отдали на воспитание какой-нибудь семье в Индиане? И вообще, может быть, его впервые одели, как всех? Я заподозрила, что для него, наверное, сущее мучение все эти условности.
На перемене Итон сидел в одиночестве возле спортивного городка и что-то чертил на земле палочкой, а мы все бросали любопытные взгляды в его сторону. Остальные были слишком застенчивы для того, чтобы заговорить с новичком, но я взяла с собой Рейчел и Аннелизу, и мы втроем подошли к нему.
– Привет, Итон. Меня зовут Дарси. Это Рейчел, а это Аннелиза, – смело сказала я, указывая на своих робких подруг.
– Привет, – ответил Итон, искоса глядя на нас сквозь стекла своих огромных круглых очков.
– Ты ведь приехал издалека? – спросила я, переходя прямо к делу. Мне хотелось узнать все о его экзоическом прошлом.
– Нью-Йорк примерно в восьмистах милях отсюда. – Он четко произносил каждое слово, и слова звучали как-то уж очень аккуратно. Вовсе не так, по моему представлению, должен был говорить островитянин.
– Нью-Йорк? – Я смутилась. – Но миссис Биллон сказала, что ты жил на острове.
Итон и Рейчел обменялись насмешливыми взглядами – потом они частенько так делали, когда у них был повод гордиться собой.
– Что смешного? – возмущенно спросила я. – Она же действительно сказала, что ты жил на острове. Правда ведь, Аннелиза?
Аннелиза хмуро кивнула.
– Лонг-Айленд, – в унисон сказали Итон и Рейчел с одинаковыми усмешками.
Ну и что? Я все равно ничего не поняла.
– Лонг-Айленд – это район Нью-Йорка, – сказала всезнайка Рейчел.
– Да. Конечно. Я так и знала. Просто не расслышала, что миссис Биллон сказала именно Лонг-Айленд, – соврала я. – Так ведь, Аннелиза?
– Да, – сказала Аннелиза. – Я тоже не расслышала.
Аннелиза никогда никого не выставляет дурой. Это огромный плюс. И еще она всегда готова поделиться. К слову сказать, в тот день на мне были ее розовые босоножки.
– Лонг-Айленд находится в восточной части штата Нью-Йорк, – продолжал Итон. Его снисходительный менторский тон ясно дал мне понять, что он не поверил, будто я недослышала. Мне это очень не понравилось, и я мгновенно пожалела, что попыталась быть любезной с новеньким.
– И чего ж ты оттуда уехал? – резко спросила я, подумав, что для него было бы лучше остаться на своем дурацком острове.
Он сообщил, что его родители развелись и мама, уроженка Индианы, вернулась на родину, к своим. Трудно было назвать это захватывающей историей. Аннелиза, у которой тоже развелись родители, спросила, живет ли его отец по- прежнему в Нью-Йорке.
– Да, – сказал Итон, переводя взгляд на свои каракули на земле. – Я буду видеться с ним летом и по большим праздникам.
Я могла бы его пожалеть – развод родителей, как мне кажется, это худшее, что может выпасть на долю ребенка; ужаснее может быть только необходимость носить парик после лейкемии. Но трудно сочувствовать тому, кто минуту назад выставил тебя на посмешище лишь из-за того, что ты не знаешь каких-то пустяковых географических фактов.
Рейчел сменила тему разговора и начала расспрашивать Итона про Нью-Йорк, как будто это была ее идея – подойти к новенькому. Они болтали о Музее искусств, Международном торговом центре, здании конгресса и о других местах, где побывал Итон и о которых читала Рейчел.
– В Индианаполисе тоже есть небоскребы и музеи, – сказала я обиженно. Итон явно был из числа тех неприятных персон, которые то и дело говорят: «А вот у нас...» Так что я увела Аннелизу играть в квадрат – пусть эти двое корчат из себя невесть кого.
С тех пор я почти не вспоминала об Итоне, пока он и Рейчел перед началом следующего учебного года не прошли отбор в специализированную группу с особой программой для «одаренных детей». Я терпеть не могла эту программу, потому что всегда чувствовала себя обделенной. Я ненавидела этих самодовольных вундеркиндов, и каждый раз в моей груди клокотала ярость, когда они весело бежали по коридору в свой класс или возвращались с занятий, беседуя о своих дурацких опытах. Например, они мастерили кораблики из пластилина и до отказа нагружали их канцелярскими кнопками. Между прочим, Итон всех обставил, соорудив суденышко, которое приняло на борт девятнадцать кнопок, прежде чем утонуть.
– Подумаешь, – говорила я Рейчел. – Я уже в четыре года бросила играть с пластилином.
Мне всегда хотелось проколоть этот мыльный пузырь, и я твердила, что их «программа» на самом деле предназначена для чокнутых. А когда мне становилось совсем противно ее хвастовство, я напоминала Рейчел, что мне не хватило всего лишь одного балла, чтобы попасть в этот класс, и это случилось только потому, что в день тестирования у меня болело горло. Невозможно на чем-нибудь сосредоточиться, когда трудно глотать. Насчет больного горла – это была правда, а насчет одного балла – нет, хотя я так никогда и не узнала, сколько очков недобрала на самом деле: мама сказала, что это совсем не важно, я ведь и так не похожа на других детей и поэтому вовсе не нуждаюсь ни в какой «специализированной» программе.
Так что если учесть то раздражение, которое я всегда чувствовала при виде Итона, удивительно, что именно он стал моим первым парнем. Удивительно еще и потому, что Рейчел влюбилась в него в самый первый день, в то время как я была в числе поклонниц Дуга Джексона. Дуг был самым популярным мальчиком в нашем классе, и я верила, что у нас с ним что-нибудь получится, когда однажды он вдруг прилепил в своем шкафчике фотографию Хитер Локлер и сказал, что предпочитает блондинок. Это утверждение привело меня в ярость, и я решила подыскать себе другого кандидата, может быть, даже среди шестиклассников. И меньше всего думала о бледном тощем Итоне.
Но однажды, когда я наблюдала за тем, как он роется в ящичке с библиотечными карточками, то внезапно поняла, что нашла в нем Рейчел. Он был такой милый. Поэтому я подошла и как бы случайно столкнулась с ним – мне якобы понадобился соседний ящичек. Он с любопытством взглянул на меня, улыбнулся – на щеках показались ямочки. И тогда я решила, что Итон мне нравится.
Когда я сообщила об этом Рейчел, на той же неделе, то была уверена, что она обрадуется: наконец мы хоть в чем-то пришли к согласию и у нас появилось что-то общее. В конце концов, лучшие подруги должны обо всем думать одинаково, по крайней мере, о том, что касается мальчиков. Однако Рейчел далеко не обрадовалась. Точнее, она разозлилась и, как самая настоящая эгоистка, сказала, что Итон принадлежит только ей.
Аннелиза намекнула, что мы с ней несколько месяцев обе любили Дуга Джексона, но Рейчел и слушать ничего не хотела. Она упрямо твердила, что Дуг – это совсем другое, и наконец, сказала, что первая влюбилась в Итона.
Это было правдой; она первой в него влюбилась. Но ведь если она действительно его любила, то должна была, по моему мнению, что- нибудь предпринять. Приступить к действиям. А не просто писать его инициалы на запотевшем стекле маминой машины. Но Рейчел никогда не умела действовать. Это могла только я.
Так что через пару дней я написала Итону записку, где спрашивала, не хочет ли он пойти со мной на свидание. Вариантов ответов было три: «да», «нет» и «быть может». Четвертым вариантом я честно поставила имя Рейчел. Но в последнюю минуту оторвала этот край записки, подумав, что не позволю ей воспользоваться плодами моих усилий. С другой стороны, мне просто не хотелось уступить ей теперь, когда она и так уже несколько раз обошла меня. Она ведь прошла в специализированный класс. Я передала записку, Итон ответил согласием, и получилось так, что мы вроде как стали парочкой. Мы болтали по телефону и флиртовали на переменах, несколько недель меня это приятно волновало.
А потом Дуг передумал и объявил, что теперь любит брюнеток больше, чем блондинок. И потому я бросила Итона, и все вернулось на круги своя. К счастью, наш «разрыв» совпал с очередным увлечением Итона – лох-несским чудовищем. Сутки напролет он говорил только об этом и даже собирался летом ехать в не то Шотландию, не то в Швейцарию или куда-то там еще, где якобы жила эта тварь. Поэтому он был занят и сравнительно легко пережил наше расставание. Вскоре после этого Рейчел тоже охладела к Итону. Сказала, что мальчишки ее больше не интересуют – любопытное заявление, особенно если учесть, что и она их совершенно не интересовала.
Мы перешли в среднюю школу, а потом в старшую. Аннелиза, Итон, Рейчел и я представляли собой что-то вроде узкого круга (хотя я была вхожа в куда более престижные компании), и никто из нас больше не вспоминал этот любовный треугольник. После выпуска мы с Итоном продолжали общаться, но в основном через Рейчел. Эти двое по-прежнему оставались очень близки, особенно во время его бракоразводного процесса. Итон часто приезжал в Нью-Йорк, пока длилась эта история, так что я задумалась: может быть, они с Рейчел сойдутся окончательно? Но она продолжала уверять, что между ними нет никакого романтического интереса.
– Тебе не кажется, что он гей? – спросила я, намекая на его чувствительность, любовь к классической музыке и дружбу с женщинами. Она сказала, что уверена: Итон совершенно нормален, дело в том, что они всего лишь друзья.
И потому, когда я звонила Итону в Лондон, то боялась, что он из преданности Рейчел мне откажет – в том смысле, что он на ее стороне. Аннелиза любила нас обеих одинаково, но Итон явно отдавал предпочтение Рейчел. Когда он наконец, неделю спустя мне перезвонил (после того как я оставила два сообщения на автоответчике и отправила умело написанное, с легким оттенком отчаяния письмо), его приветствие было весьма сдержанным и сухим.
Я энергично пошла в атаку:
– Итон, я просто не перенесу, если ты мне откажешь. Просто не перенесу. Ты должен мне помочь. Знаю, что вы с Рейчел друзья и что ты на ее стороне... – Я помолчала, ожидая, что сейчас Итон скажет: «Я ни на чьей стороне». Но он ничего не сказал, и я продолжала: – Я тебя прошу, Итон. Мне нужно уехать. Я беременна. Мой парень меня бросил. На работе я взяла отпуск. Домой поехать не могу. Это так унизительно. Даже слишком.
Я сообщила это, осознавая весь риск, – он ведь может позвонить Рейчел и рассказать, какая я неудачница. Но это был шанс, который мне следовало использовать. Я еще раз сказала «пожалуйста» и замолчала.
–Дарси, Рейчел здесь ни при чем. Дело в том, что я люблю жить один. Мне не нужен сосед.
– Итон, пожалуйста. Всего на несколько недель. Просто в гости. Мне больше некуда ехать.
– А Индиана? Ты бы могла пожить с родными.
– Ты же знаешь, что я не могу. Ты ведь тоже не пополз в Индиану, когда развелся с Брендой?
Он вздохнул, но я поняла, что задела за живое.
– На несколько недель? На сколько?
– Три-четыре. Самое большее – на шесть, – ответила я и затаила дыхание.
– Ладно, Дарси, – наконец отозвался он. – Можешь пожить у меня. Но только временно. Квартира маленькая. И я уже сказал, что предпочитаю одиночество.
– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – ликовала я, снова чувствуя себя на коне. Я поняла, что мои проблемы решены и его «ладно» – это не только согласие меня приютить, но и мой шанс уладить, наконец, свою жизнь, да еще с европейским шиком.
– Ты не пожалеешь, Итон. Я буду идеальной гостьей, – пообещала я.
– Но запомни – только ненадолго.
– Ненадолго, – отозвалась я. – Понятно.
Я повесила трубку и вообразила себе свою новую жизнь.
Я брожу по булыжным мостовым Ноттинг-Хилла, в тумане, и мой животик, похожий на баскетбольный мяч, выглядывает в просвет между коротким свитером и модными брючками с низкой талией. На голове у меня клетчатая кепка, слегка сдвинутая набок. На голове легкий художественный беспорядок, волосы рассыпаются по плечам – результат работы лучшего лондонского салона. Я захожу в прелестную кондитерскую, где после некоторых раздумий покупаю фруктовое пирожное. Когда я расплачиваюсь, то замечаю своего будущего кавалера. Он поднимает на меня глаза, и его лицо озаряется очаровательной улыбкой. Он умопомрачительно красив, у него мужественные, как у Декстера, черты, светлые, как у Лэйра, глаза и великолепное тело. (Отец у него родом из Северной Италии, отсюда голубые глаза, а мать англичанка – вот вам безупречная внешность, прекрасные манеры и Оксфорд в прошлом.) Его зовут Алистер, он чертовски элегантен, умен и невероятно богат. Может быть, настоящий граф или герцог. Он лучше Декса по всем статьям. И куда сексуальнее, чем Маркус. Конечно, он безумно влюбится в меня с первого же взгляда. И моя беременность нимало его не смущает. Наоборот, она его даже завораживает – я слышала, у некоторых мужчин так бывает. Через пару недель после нашей первой встречи Алистер просит у меня руки и сердца. Я переезжаю из прелестной квартирки Итона в огромный, великолепно обставленный особняк, в котором есть горничная, повар, дворецкий и прочая прислуга.
А потом, однажды ночью в конце апреля, когда в Лондон придет весна и мы будем спать обнаженными в роскошной кровати резного дерева, которая помнит еще его прадеда, я почувствую первые легкие схватки. «По-моему, началось», – прошепчу я, легонько толкая Алистера. Он выскочит из постели, поможет мне надеть кашемировую пижаму, причешет волосы серебряной расческой и вызовет шофера, а потом мы помчимся по ночному Лондону. Алистер будет стоять у родильного стола, гладить меня по голове и шептать: «Тужься, милая. Тужься, мое сокровище».
Когда Алистер увидит мою девочку, которая будет как две капли воды похожа на меня, он тоже полюбит ее с первого взгляда и захочет удочерить. Людям он будет говорить: «Наша дочь». К тому времени, когда у нее прорежется первый зуб, мы оба уже успеем забыть о том, что ее биологический отец – какой-то неотесанный американец. И, конечно же, я позабуду о Дексе и Рейчел. Я буду слишком поглощена своим невероятным счастьем, чтобы подумать о них хотя бы мельком.