Ловушка для двоих 2

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Güzelim – Красивая моя

Yakışıklım — Мой красавчик

Bir tanem — Моя единственная

Kraliçe — Королева

Canım – Мой дорогой/милый, моя дорогая/милая

Aşkım – Моя любовь

Цирк

— Почему ты не стал с ней разговаривать? — тихо спросила Эврим, глядя на дорогу. — Даже машину не остановил...

— Всё банально просто, Güzelim. Я очень голоден и хочу поскорее добраться до ресторана. Пока будем ждать заказ, я всё выясню. Не хочу втягивать тебя в эти тяжбы и делать невольным свидетелем этого разговора. Никаких сложных теорий, просто здравый смысл. Ты как? — он бросил на неё быстрый, заботливый взгляд.

— Всё хорошо... Но в ту секунду, когда высветилось её имя, я испугалась. Сразу вспомнила наш последний разговор. Мне неприятно, что она, не имея ко мне никакого отношения, звонит и позволяет себе искать тебя через меня. Осадок остался... Но ты сказал, что это не моя забота и ты всё решишь. Я тебе доверяю.

— Умница моя, — Барыш одобрительно кивнул, прибавляя скорость.

— Барыш, мне, наверное, стоит переодеться. Идти в ресторан в такой экстравагантной майке и без трусов... это, пожалуй, слишком, — Эврим хитро блеснула глазами, заглядывая ему в лицо. — Чересчур праздничный наряд для такого места. Остановись где-нибудь, только не в самом людном месте. Я возьму вещи.

Барыш, улыбаясь, мельком оглядел её голые ноги.

— Мне-то наряд очень нравится, но, боюсь, этот ресторан к такому модному показу не готов.

Он притормозил и открыл багажник. Эврим быстро покопалась в сумке, схватила одежду и запрыгнула обратно на сиденье.

— На улице не буду, — отрезала она. — Всё-таки неудобно, машины ездят. Хватит им нашего утреннего душа в поле.

Эврим начала устраивать целое представление с переодеванием прямо внутри его огромной майки, ловко скрывая под ней каждое движение. Сначала натянула трусы, затем — спортивный розовый лифчик, и через голову, всё еще под защитой трикотажа, просунула прозрачный топ. Наконец, одним отработанным движением она сбросила его огромную футболку с плеч и победно раскинула руки в стороны, демонстрируя обновленный образ.

— Опа! Видишь, какая я ловкая? Сейчас еще юбку надену и всё!

— Ничего себе! — Барыш восхищенно покачал головой. — Настоящие акробатические этюды с переодеванием. Тебе в цирке выступать с такими фокусами.

Она игриво поправила волосы и кинула его майку на заднее сиденье.

— Восемь минут — и мы на месте, — подытожил Барыш.

— Теперь я готова к выходу в свет.

Счастливое будущее

Они припарковались у старинного двухэтажного здания в самом сердце Афьонкарахисара. Барыш вслух прочитал вывеску:

— İkbal Lokantası («Счастливое будущее»)... — Он взглянул на неё. — Нам подходит.

Эврим широко заулыбалась, и они вошли внутрь.

— Как же мне здесь нравится! — воскликнула она. — Настоящая атмосфера старой доброй Турции.

На стенах в строгих рамках висели архивные черно-белые снимки из жизни Ататюрка. Они выбрали столик у окна, откуда открывался вид на черепичные крыши соседних домов. Барыш открыл меню и быстро пробежал его глазами.

— Выбор не огромный, но здесь есть то, что я очень хочу. Суп Tandır Çorbası. Надеюсь, его готовят по всем правилам: томят ягненка в печи по нескольку часов.

Эврим засмеялась, изучая перечень блюд.

— Что тебя так развеселило?

— Я нашла себе идеальный вариант. Yoğurtlu Düğün Çorbası — свадебный суп. Он мне очень подходит. Ты ведь называл меня своей невестой?

— А из чего он?

— Нежный, кремовый, на основе йогурта, лимона и желтка, с мелкими кусочками мяса и зеленью.

— Определенно твой выбор, моя невеста! — Он потянулся к ней и надолго припал губами к её щеке. — Мы ведь не случайно сегодня оказались в «Счастливом будущем».

Эврим кокетливо закатила глаза, принимая статус.

— К супу я возьму Afyon Kebabı на настоящем топленом масле, — добавил Барыш.

— А я у тебя кусочек стащу! Мне так нравится, что мы заезжаем в такие аутентичные места. Даже на дороге нашли ресторан с историей.

Они сделали заказ, и Барыш перевел взгляд на стену. Совсем рядом висело фото Мустафы Кемаля Ататюрка в строгом военном френче.

— Уверен, твоя Кывылджим сейчас полностью одобрила бы наш выбор. Здесь не просто портреты... в этих стенах буквально чувствуется его присутствие.

— А почему только Кывылджим? — Эврим стала серьезной. — Я тоже искренне рада быть здесь. Мы ведь не станем оспаривать его значимость?

— Ни в коем случае. Великий человек, реформатор, который видел будущее на сто лет вперед.

— Но мы с Кывылджим ценим его особенно за то, что он сделал именно для нас, для женщин, — подхватила Эврим. — Ведь до него Турция была совсем иной. При нем мы получили право голоса, право на образование. Право просто быть личностью, а не тенью мужа. И ведь он действительно опережал весь мир! Многие страны еще даже не рассуждали о женских свободах, а он уже в тридцатых годах дал нам возможность избираться в парламент.

Она подняла палец вверх, подчеркивая важность момента:

— Избираться в парламент! Моя профессия, моя свобода передвижения, то, что я могу сидеть здесь с тобой, пить вино и открыто говорить о любви — во всем этом его заслуга. Он вывел женщину из-за занавеса на авансцену жизни.

— Ты абсолютно права, — Барыш накрыл её ладонь своей и посмотрел на неё с восхищением. — Без него не было бы ни современной Турции, ни такой независимой и яркой Эврим.

Барыш продолжил, задумчиво разглядывая интерьер:

— Он был удивительным. Столько радикальных преобразований... И при этом — его человеческая страсть к алкоголю, к ракы.

— Ужас... умереть от цирроза печени, — вздохнула Эврим.

— Он был «человеком-пламенем», сгорал изнутри. В этом и был весь Мустафа Кемаль — он во всём жил на пределе. Он перевернул сознание нации. Ты говорила о женщинах, а для меня его главный подвиг — отмена халифата, стоявшего веками. Ведь султан был не просто политическим лидером, а духовным главой всего мусульманского мира. Вся жизнь строилась на законах шариата.

— Как он решился на это?! — Эврим покачала головой. — Чтобы султан перестал быть наместником Бога на земле... Немыслимо.

Барыш взглянул на другое фото, где Ататюрк был в европейском костюме.

— И что он заявил? «Религия — это личное дело каждого». Он вывел ислам из Конституции и судов, заменив догмы гражданскими законами. Турция стала республикой. Это невероятно круто.

Эврим задумчиво вертела в руках салфетку.

— Представляешь, что чувствовали люди того времени? Это всё равно что украсть у них небо.

— Ты права, именно так это и воспринимали, — подтвердил Барыш. — Халифат считался тенью Бога.

Столетиями люди жили по законам Средневековья, и тут приходит человек в костюме-тройке и говорит: «Отныне мы живем разумом, а не догмой». Своим решением он освободил от диктата веры школы, суды и — самое важное — наши постели. Его мудрость была в том, что он оставил религию в мечетях и в сердцах, но убрал её из кодексов.

— Главное, что он дал нам право быть гражданами, а не подданными, — добавила она.

— Эх... — Барыш горько усмехнулся. — За это его многие не могут простить до сих пор. Но нам ли об этом не знать — вспомни мою «семью» в Клюквенном Щербете. Любимая, с тобой невероятно интересно разговаривать обо всем на свете... Но позволишь? Я всё-таки отойду на пару минут и перезвоню. Мне тоже пора совершать свой собственный «разрыв с прошлым».

— Хорошо, иди, — тихо ответила Эврим.

Кто

Барыш поднялся из-за стола и отошел в конец зала. Он выбрал позицию так, чтобы видеть Эврим, которая сидела в пол-оборота к нему, но с другой стороны — чтобы она не могла слышать его разговор. Он глубоко вздохнул и нажал кнопку вызова.

— Барыш, наконец. — Её голос звучал спокойно. Он всегда поражался: независимо ни от каких обстоятельств, она почти никогда не меняла интонацию. — Я ждала.

— Я обещал набрать. Слушаю тебя, Айшегюль. Давай только коротко.

— Коротко не получится. Я много думала о том, о чем мы разговаривали с тобой последнее время. Я поняла, что мне очень нужно с тобой поговорить. И это действительно важно.

— Неужели, — произнес Барыш, убирая телефон от рта, так, чтобы она не слышала, — неужели ты и правда созрела для нормального, взвешенного разговора? Он вернул трубку. — Хорошо, обязательно поговорим. Мы оба в этом заинтересованы.

— Но не по телефону, Барыш. Приезжай домой. Я хочу обсудить наше будущее. Честно и без эмоций.

В этот момент Барыш непроизвольно взглянул на Эврим. Он увидел, что её телефон тоже ожил. Она поднесла его к уху — и её лицо сразу преобразилось. Она покачала головой и искренне заулыбалась. «Кто ей набрал? Кому она так рада? Брат?» — пронеслось в голове у Барыша.

— Барыш, ты меня слышишь?

— Да, да, слышу, — пробормотал он, не отводя взгляда от Эврим.

А в это время она явно заливалась смехом, который он не слышал, но буквально осязал. Она закинула голову, прижала свободную ладонь к лицу, словно пыталась сдержать улыбку, и потом что-то явно тараторила в трубку.

— Во сколько тебя сегодня ждать, Барыш?

«Кто заставил её так светиться, так открыто и громко смеяться в голос, закрывая лицо руками от избытка чувств?» — не мог оторваться от Эврим мыслями Барыш.

— Ты будешь сегодня к ужину? — настойчивее повторила Айшегюль.

— Нет, конечно, — резко ответил Барыш.

— Почему? Я же прошу тебя. Ты что, не можешь выполнить мою просьбу? Я что, тебя так часто прошу?

— При чем здесь это? К тому же я просто в другом городе и смогу только послезавтра. — Он сразу вспомнил разговор Эврим с матерью.

— Даже не завтра, Барыш? Но это действительно важно.

— Айше, я не могу ничего изменить. Я понял тебя и обязательно приеду. Но только это будет послезавтра, с утра.

— Хорошо. Послезавтра так послезавтра. Пожалуйста, только выполни своё обещание. Я буду ждать.

— Не надо ждать, Айше. Я сказал, что буду послезавтра — значит буду. До встречи.

Барыш сбросил вызов и еще минуту стоял, наблюдая, как Эврим ведет непринужденную, веселую беседу.

Подружка

Барыш медленно, размеренно пошел к столику, давая себе минуту, чтобы перестроиться с разговора с Айшегюль на веселый настрой Эврим. Он подошел — она всё еще говорила, но теперь явно тише, заговорщицки, прикрывая трубку ладонью, будто делилась секретом. Барыш сел на свое место, и в этот момент она снова рассмеялась. Но уже не так громко, как в прошлый раз, — в этом смехе сквозило что-то теплое, почти домашнее.

— Да ну тебя, Сервет! Вечно ты со своими шуточками. Хорошо, хорошо... А вдруг нашла? Ладно, всё расскажу при встрече. Целую тебя, милый дружочек.

Она нажала отбой, откинулась на спинку стула и только тогда заметила Барыша.

— С кем-то разговаривала, любимая, что даже щечки у тебя порозовели? — с легким сарказмом спросил Барыш.

— Ты вернулся? А я и не заметила, как ты подошел.

— Вижу. — Барыш приподнял бровь, в упор глядя на нее. — И судя по твоему лицу, разговор был приятный.

— Это мой друг, Сервет, художник. Помнишь, я тебе про него говорила? Он меня еще с днем рождения поздравлял. Мы очень давно дружим. Он умеет всегда и поддержать, и хорошее настроение создать, и понять, и совет дать. Та самая, очень хорошая подружка!

— Как мне справиться с тобой, Эврим? — он покачал головой. — Со всеми твоими партнерами, певцами, дружками... теперь еще и подружками?

— Он так всегда забавно начинает разговор, — продолжила Эврим, не обращая внимания на его подкол. — Говорит: «Я надеюсь, ты никому не отдала свое сердце? Свое свободное, горячее сердце. Никому не отдавай, береги. Тело иногда можешь давать, но самым лучшим мужчинам. А твоего сердца и твоей души они не достойны».

— А что он так за твое сердце волнуется?

— Я рассказывала ему свои истории, как мое сердце разбивали, поэтому он волнуется. Для чего же нужны друзья? Чтобы поддерживали в трудную минуту и оберегали тебя. — Она помолчала. — Я ему рассказала, что мы с тобой едем из Каппадокии.

— Прям про меня сказала?

— Прям про тебя! — Эврим сделала протокольное лицо. — Сказала, что есть человек, который забрал мое сердце. Он был возмущен тобой и сказал, чтобы я вас немедленно познакомила. И он оценит, достоин ли ты меня.

— Какой нахал.

— Почему нахал? Почему ты сразу так реагируешь? Он просто беспокоится за меня и хочет отдать меня только в хорошие руки. В общем, он сказал, что он меня никому не отдаст. Что еще не родился человек, достойный меня. Он так это всегда уморительно говорит и так восторгается мной, что я не могу не смеяться. Всё это, конечно, напускное, но мне очень приятно. И на прощание он сказал, что я должна обязательно оставить хотя бы маленький кусочек сердца для искусства. А еще... — она запнулась, пряча улыбку, — ...а еще он сказал, что если ты ему не понравишься, то он выгонит тебя в шею.

— Это смешно, Эврим?

— Это же мило. — Она подалась вперед, заглядывая ему в глаза. — Ты что, будешь ревновать меня к дружочку? Это же смешно. Его непринужденный юмор, забота обо мне...

— Понятно, что от его слов тебе тепло. — Барыш смотрел на неё в упор, и в его взгляде мелькнуло что-то острое. — Ты прям так радовалась, так прям светилась. Логичнее было бы, если бы он тебе сказал, что я тот самый, ради которого можно бросить всё. И искусство подождёт.

— О, мой Отелло! — Эврим мягко улыбнулась и протянула ему руку ладонью вверх. — Давай свою руку мне.

Барыш нехотя, но положил ладонь в её.

— Сервет — это моя старая, безопасная жизнь. Там, где можно дурачиться и ничего не бояться. — Она поднесла его руку к губам и поцеловала в костяшки. — А ты... а ты — моя большая любовь. Моё настоящее.

Она задержала его руку у своих губ, глядя на него поверх пальцев.

— Смотри, мой мавр, вон нам несут наш заказ. Ты поешь и станешь добрее и улыбчивее. — Она отпустила его руку и кивнула в сторону официанта, который уже приближался к их столику с подносом. — Скажи, милый, как прошел твой разговор? Всё хорошо?

Барыш проводил взглядом официанта, расставляющего тарелки, и только потом ответил:

— Она хочет серьезно поговорить. Я надеюсь, она созрела принять развод.

Он закатил глаза к небу:

— Дай Аллах!

Эврим ничего не сказала. Только улыбнулась — тепло, ободряюще, чуть грустно.

Завтра

Барыш расплатился, протянул руку Эврим, помогая ей подняться, приобнял за талию и повёл к выходу.

В машине он откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза на секунду, но тут же заставил себя сесть ровно.

— Что-то в сон клонит, — признался он, потирая переносицу.

— Ты слишком долго за рулём. Так жалко, что я пила вино! — Эврим виновато посмотрела на него. — Я бы сейчас подменила, и ты бы поспал. Может, остановимся где-нибудь? Погуляем, проветримся.

Барыш чмокнул её в висок и покачал головой:

— Нет, уже гулять не будем. Поедем домой. — Он повернулся к ней и чуть заметно улыбнулся. — А ты меня развлекай. Какими-нибудь весёлыми вещами. Ты же умеешь? — Он подмигнул. — Чтобы я не уснул. И насчёт вина я абсолютно не жалею. Это было прекрасно. Мне так понравилось, как ты сидела здесь, — он хлопнул по рулю, — у меня на коленях. Я, как всегда, испытал прекрасные мгновения наслаждения.

Эврим улыбнулась.

— Как же мне тебя развлечь? — Она кокетливо повела плечом.

— Расскажи какую-нибудь весёлую историю из своей жизни.

— Хорошо, слушай... расскажу тебе смешную историю про меня и Селен. Про Сервета, пожалуй, не буду, а то ты опять начнёшь ревновать.

— Рассказывай про своего Сервета, я согласен. Ради того, чтобы не уснуть за рулём.

— Ну смотри, сам напросился.

Эврим начала рассказывать — ярко, с жестами, с уморительными подробностями, то и дело заливаясь смехом. Барыш слушал, краем глаза поглядывая на неё, и тоже улыбался — история явно его веселила.

— Забавная история. — Он довольно хмыкнул. — У тебя и друзья безумные — под стать тебе.

Эврим уже открыла рот, чтобы продолжить, но потом, не удержавшись, спросила:

— Слушай, а когда ты собираешься на разговор ехать? Завтра?

— Нет, завтра не собираюсь. — Барыш покосился на неё. — Ты же маме сказала, что послезавтра приезжаешь. Вот и я так решил.

— То есть... — Эврим прикусила губу, переваривая. — Мы завтра вместе?

— Да. Надо придумать что-то особенное. Только ты и я. — Он сделал паузу, подбирая слово. — Запоминающееся.

— Оригинально! — рассмеялась Эврим. — «Только ты и я»... Мы с тобой «только ты и я» уже который день!

— А я не могу этим насытиться. — Барыш довольно облизнулся.

— Запоминающееся, обещаешь?

— Обещаю. — Он довольно кивнул.

Эврим, удовлетворённая, откинула голову на подголовник.

— А надолго ты уедешь? — спросила она уже тише.

— Эврим, почему ты об этом всё время спрашиваешь? На один день поеду.

— Меня это волнует, я не могу скрывать. — Она повернулась к нему. — И расставаться с тобой безумно не хочется. Я как будто приросла к тебе. Но если тебе надо, ты можешь побыть там несколько дней. Там, наверное, сыновья тебя ждут. Я не обижусь, я пойму.

— Посмотрим, Эврим, как пойдёт разговор. С ребятами, конечно, надо день-два провести. Всё-таки каникулы, я по ним соскучился.

— Конечно, проведи. — Она коснулась его плеча. — У меня тоже тут дел полно. Я встречусь с Селен, к маме поеду, к брату с племянником схожу погуляю. Буду скучать по тебе, конечно. Но все и так удивлены, что я этим летом мало где появляюсь.

— Да, у меня друзья тоже поражены, что я в своём доме этим летом практически никого не собираю.

— Только я тебя очень прошу, Барыш, ты сейчас не обижайся... — Эврим замялась, подбирая слова. — Но когда ты будешь там, у себя дома... ты, пожалуйста, не пиши мне, не звони. Я буду нервничать. Я так не хочу, чтобы о нас узнали до того, как ты решишь с разводом. Это будет ужасно. Ты напишешь — я захочу ответить, буду волноваться: вдруг кто-то увидит твой телефон, вдруг он будет не у тебя в руках. Это так тревожно...

— Опять ты начинаешь: «не пиши»... — Барыш вздохнул, но без раздражения, скорее с усталой нежностью.

— Мы взрослые люди, давай один-два дня поскучаем друг по другу. — Эврим накрыла его ладонь своей. — Я буду думать о тебе каждую минуточку, а ты — обо мне.

— Ох, Эврим... — Он переплёл их пальцы. — Как ты там любишь говорить: «Я подумаю об этом завтра». Давай лучше фантазировать насчёт завтрашнего дня — чем удивить друг друга. А не это всё обсуждать.

...

Они зашли в дом. Барыш поставил сумки, скинул кроссовки и прошел в гостиную.

— Фух! Блин, как я устал. — Он плюхнулся на диван.

— Милый, сиди, отдыхай. — Эврим подошла ближе. — Может, тебе что-то приготовить? Хочешь чаю, кофе?

— Нет, красавица моя, ничего не хочу. — Он откинул голову на спинку дивана, но тут же снова посмотрел на неё. — Я сейчас, наверное, пока силы ещё остались, схожу в душ. А когда выйду... — Он хитровато улыбнулся. — Наверное, выпью полстаканчика виски. Чтобы расслабиться.

— Хорошо, yakışıklım. — Эврим погладила его по плечу. — Иди тогда скорее в душ. Не засиживайся. А я буду за тобой ухаживать.

— Прекрасные перспективы на вечер. — Он довольно прищурился. — Мне очень нравится.

Барыш встал и направился в душ, но по дороге прижал Эврим к себе, поцеловал в макушку и прошептал:

— Я быстро.

Эврим проводила его взглядом до двери и тут же скользнула в спальню, открыла шкаф: «Так, мне нужно какое-нибудь миленькое платьице». Быстро нашла — бежевый сарафан с открытыми плечами и чуть расклешённой юбкой до колена. Мгновенно скинула все, надела, взглянула на себя в зеркало, поправила волосы — и осталась довольна.

— Домашняя, уютная и счастливая! — продекламировала она своему отражению.

И поспешила на кухню. Заглянула в холодильник, прикидывая, что можно соорудить.

— Дааа... не густо, — пробормотала Эврим, но увидела лимон и упаковку пармезана. — Так, что бы ещё мне такого придумать?

Она открыла шкаф.

— Вот! Солёный миндаль — идеально подходит. Так... ещё где-то были фисташки. А, и у нас есть вкусные оливки.

Она вернулась к холодильнику и достала баночку с зелёными маслинами. Поставила на столешницу деревянную дощечку и начала красиво выкладывать: покрошила пармезан кусками, рассыпала орешки, добавила оливки, по краям разложила дольки лимона.

Отступила на шаг, оглядела.

— В общем, не так уж и плохо. — Она довольно кивнула. — А я хочу чаю.

Щелкнула кнопкой чайника, облокотилась о стол. Стояла, ждала, светилась. И в который раз за день ловила себя на мысли, что ей так хорошо рядом с ним. Улыбка медленно расползлась по её лицу.

Виски

Дверь ванной открылась.

— Твой розовый фламинго готов принимать твою заботу и ухаживания. Ого! — Он окинул взглядом стойку с закусками, а потом перевёл взгляд на Эврим. — Какая заботливая, какая красивая, bir tanem!

Он подошёл, обнял, подхватил и посадил её на стол — рядом с дощечкой.

— Так, где моя бутылка?

— А тебе нужен лёд? Я могу быстро достать.

— Canım, хочешь, расскажу теперь тебе всё про виски и лёд?

— Конечно, хочу, мой личный сомелье. Ты так всегда интересно рассказываешь.

— Знаешь, многие считают, что лёд в виски — это варварство. Мол, разбавляет вкус, убивает букет. Но на самом деле есть нюанс.

— Какой? — Эврим с интересом подалась ближе, утыкаясь подбородком ему в грудь.

— Если виски дорогой, выдержанный, со сложным букетом, его пьют чистым. Или с каплей воды, чтобы раскрыть аромат. — Он поставил стакан на стол и открыл бутылку. — Но есть сорта покрепче. Им лёд нужен. Чтобы, знаешь, как говорят, приручить градус, сделать питьё комфортным.

— А этот какой? — кивнула Эврим на бутылку.

— Это золотая середина. BenRiach. — Барыш плеснул в стакан. — Сюда идеально два-три кубика, не больше. Чтобы лёд только быстро охладил, но не разбавлял.

— Я сейчас тебе дам.

— Сиди, я сам возьму.

Он достал из морозилки два кубика, бросил в стакан и, прежде чем сделать глоток, поднёс его к её лицу и коснулся кончика её носа, словно чокаясь.

— За тебя, моя прелестная женщина. За такую прекрасную закуску, что нам соорудила.

Барыш чуть покрутил стакан, давая льду охолодить, и одним глотком опустошил его. Затем взял несколько солёных миндалин, отправил в рот, прикрыл глаза и блаженно выдохнул.

— Хорошо пошёл. Ты не представляешь, такое тепло по организму разливается. — Он помолчал, смакуя послевкусие, и вдруг прищурился: — А знаешь, что мне ещё улучшает вкус виски?

— Знаю. — Эврим улыбнулась, понимая, к чему он клонит.

— Всё-то ты уже про меня знаешь, да? — Он наклонился и нежно прижался к её губам. — Твои поцелуи. Самая вкусная конфетка...

— О чём я ещё мечтаю, Aşkım?

— О чём?

— Хочу раскинуться в нашей спальне на кровати, вытянуть ноги, обнять тебя, лежать и болтать.

— Так идём же скорее.

— Сейчас, минуточку. — Он поднял указательный палец. — Я всё-таки выпью ещё один стаканчик. И пойдём.

Барыш быстро собрал с дощечки горсть оливок, несколько кусочков пармезана и три миндалины — всё разом отправил в рот. Затем взял дольку лимона и выдавил сок прямо себе в рот.

— Боже, как ты так делаешь? — рассмеялась Эврим.

— Мне нравится. — Он довольно прищурился, пережёвывая. — Я сейчас всё это медленно посмакую.

Он плеснул себе ещё виски, взял стакан, привычным движением покрутил, заставляя лёд звенеть о стенки.

— Быстро носик свой давай.

Эврим повернулась к нему, подставляя нос. Он чокнулся с ним, как с бокалом, и довольно выпил.

— Это рай на земле. — Он посмотрел на неё. — Знаешь, мне очень нравится путешествовать. Но ещё мне очень-очень нравится здесь, с тобой. Быть дома.

Эврим взглянула на него, и взгляд ее наполнился нежностью.

— Ты так сказал... «дома». Это так тепло звучит.

— Так и есть.

— Я хотела попить чаю, но отложу. — Она спрыгнула со стола и протянула ему руку. — Пошли в спальню. Хочу тебя положить, поухаживать за тобой.

Она потянула его за собой. Барыш завалился на кровать — прямо в центр, раскинув руки в стороны. А потом поднял кисти перед собой и поманил её.

— Подожди.

Эврим забралась на кровать и устроилась по-турецки у его ног. Придвинула к себе его левую ступню, обхватила ладонями и начала медленно массировать. Пальцы скользили по коже — поглаживали, разминали, сгибали и чуть потягивали каждый пальчик.

Барыш запрокинул голову, прикрывая глаза.

— Аллах, как приятно...

Она перешла ко второй, повторяя те же ласковые движения. Барыш довольно мурлыкал, растворяясь в её руках. Затем Эврим провела ладонями вверх по его икрам, до самых колен, и на четвереньках поползла к изголовью.

Он откинул руку в сторону, приглашая, и она легла, укладывая голову ему на плечо.

— Почему не снял халат? — тихо спросила она, теребя пальцем пояс.

— Я, наверное, ещё пойду за виски. — Он усмехнулся. — И вообще мы сейчас легли просто полежать, поболтать, а не спать. Но если я вдруг усну, ты сразу меня буди. Я не хочу спать. Я хочу наслаждаться этим вечером с тобой. — Он повернул к ней голову. — И ты знаешь... кажется, я опьянел от этого виски.

— Ты просто устал. Очень. — Эврим погладила его по груди. — Это нормально. Ты точно ничего больше есть не хочешь? Может, нам что-нибудь заказать?

— Нет, я всем доволен. — Он прижал её к себе крепче. — Я счастлив.

И поцеловал в лоб.

Актриса

— Раз ты всем довольный, давай тогда болтать. Я очень люблю с тобой разговаривать обо всём.

— О чём хочешь разговаривать? — громко спросил Барыш, явно слегка возбуждённый виски. — Говори, о чём скажешь — о том и будем.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказал, как ты ко мне относишься.

— Что это сейчас такое начинается? Я тебя люблю больше жизни.

— Ну нет, я не об этом. Я хотела, чтобы ты рассказал: как ты обратил на меня внимание? Как я тебе понравилась, когда... когда ты влюбился в меня?

— Так, давай-ка сейчас разложим по порядку. Когда, когда? Всё произошло в один миг, как у Омера. С первого взгляда. С первой встречи. В тебя невозможно не влюбиться.

— Зачем ты так говоришь? Меня многие не любят.

— Кто тебя не любит? Что ты сейчас несёшь? Так, давай разбираться. Мы сейчас что будем обсуждать? Тебя — женщину или тебя — актрису? Или всё сразу?

— Наверное, актрису. Ты же сначала проникся ко мне как к актрисе.

— И что ты хочешь сказать? Что тебя кто-то не ценит как актрису?

— Не знаю... мне кажется, да.

— Ты сейчас прибедняться будешь?

— Нет, я серьёзно.

— Откуда это взялось? Ты... Я сейчас опущу, не буду говорить о твоих талантах. Ты действительно безумно талантлива и играешь великолепно. Но мы сейчас перейдём просто к людям. Кто тебя не любит? Скажи мне. — Он взял её за подбородок и приподнял, чтобы видеть глаза. — Говори, кто?

— Легче сказать, кто меня любит.

— Давай тогда пойдём от этого. Хорошо. Я тебя люблю.

— Ты меня просто любишь, поэтому так говоришь.

— Что значит «просто люблю»? Я тебя не просто так полюбил. Ты лучшая партнёрша за всю мою жизнь. С тобой легко играть. Ты никогда не перетягиваешь на себя внимание. В каждой сцене ты даёшь пас своему коллеге. Ты его чувствуешь, ты его слышишь, ты понимаешь. С тобой легко играть всё — и любовь, и химию, и просто драматические сцены. Давай вспомним нашу первую сцену. Омер пришёл к тебе ругаться. Я помню, как мы это играли, как сразу было слажено. Ты когда играешь, ты никогда не забываешь, что в кадре с тобой другой актер. Это уникальное качество, и я сразу это почувствовал — как будто я с тобой всю жизнь снимался. Не было этого момента притирок.

— Ты сейчас утрируешь.

— Да, может, утрирую, но в глобальном смысле их не было. Безусловно, какие-то вещи надо было проговорить. Но факт, что нам даже с тобой многие сцены не дописывают, потому что знают: мы доиграем, мы друг друга чувствуем. Ещё раз повторюсь: ты уникальная партнёрша. Понимаешь ты это?

— Ты просто меня любишь.

— Так, всё, хватит. Не беси меня! — Барыш явно был недоволен тем, что Эврим так относится к себе. — Что за самоедство?

— Хорошо, убираем меня. Я не объективен, я влюблённый мужчина, мне в тебе нравится всё. Будем разбирать дальше. Наш режиссёр Кечи — он всегда с большим уважением относился к тебе.

— Что ты сейчас говоришь? Он часто меня критиковал в сценах.

— Это нормальная работа режиссёра. Он не критиковал тебя, он разъяснял, как надо сыграть эту сцену, как видит он. Мы с тобой актёры, и все всегда отмечали, что ты очень слышащая и слушающая актриса, что ты всё понимаешь, что тебя легко направить. Ты никогда не лезешь на рожон. Ты воспринимаешь режиссёра как режиссёра, и этим Кечи восхищался. Он говорил, что с тобой легко работать. — Барыш чуть повысил голос. — Что я говорю сейчас, неправду? Ответь мне!

— Нет, правда. Он действительно ко мне хорошо относился.

— Так, дальше... И мне он тысячу раз говорил, что Эврим всё понимает и видит, что режиссёр главный на площадке. И ведь что ещё ему нравилось? Что ты не споришь с пеной у рта, а принимаешь взгляд режиссёра. Это ведь тоже очень ценно для актёра. Ты не представляешь, какие бывают звёзды — с каким самомнением, да ещё и скандалисты, которые всегда всем недовольны. Всё время просят режиссёра подстраиваться под них. В тебе этого нет. И я же понимаю, что ты сейчас искренне говоришь, что у тебя остался осадок, будто кто-то тебя не любит. Дальше идём. Наши сценаристки — они обожают тебя. Согласна?

— Да, у меня с ними хорошие отношения.

— Эврим! Это не просто хорошие отношения. Это говорит о твоём профессионализме. Ты опять не лезешь в сферу сценаристок.

Они пишут — ты это принимаешь.

— Это правда. Как я могу встревать? Что дали, то и играю. Хотя иногда они даже меня спрашивают и могут прислушаться.

— Правильно. Потому что они уважают тебя. Твоё мнение для них важно, поэтому они тебя спрашивают. Мелис — ты же знаешь, какие у меня с ней отношения — тысячу раз говорила, что восхищается тобой, что она тебя очень уважает и любит. Не любят её?! Ты посмотри на неё. Кто тебя ещё не любит?! Говори, называй мне, кто?

Барыш вскочил с кровати.

— Я должен выпить виски.

— Успокойся, ты что завёлся? Я иду с тобой на кухню.

— Да меня расстраивает, что внутри тебя сидит эта травма — что тебя кто-то не любит.

— Не то что не любят... Нет, конечно, у меня много друзей, коллег, которые ко мне очень хорошо относятся. Но я... я же не случайно закрыла комментарии в Инстаграме* и Твиттере*.

— Аллах, да эти фанаты полоумные, ты от них закрыла! Ты посмотри, сколько у тебя комментариев в Инстаграме*. «Kraliçe», «Kraliçe», «Kraliçe». Тебе все это пишут. Это что для тебя?

— Это же уже отобранные люди.

— Эврим, что значит «отобранные»? Ты посмотри на других. Некоторым никто никогда таких комплиментов не пишет, а тебе — постоянно.

Она снова забралась на стол. Барыш налил себе виски, добавил льда и продолжил кипятиться.

— Двигаемся дальше. Твои напарницы по площадке — актрисы. Сыла. Сыла восхищается тобой. Во всех интервью она говорит, что играть с Эврим — подарок судьбы. «Она меня столькому научила, она для меня столько сделала».

— Да, Сыла ко мне очень хорошо относится.

— «Очень хорошо относится»? — Барыш слегка передразнил, покачал головой. — Она ценит тебя, уважает, восхищается тобой — и любит. Селин, которая играла Чемен, тоже тобой восторгалась. Обе твои сериальные дочки души в тете не чаяли. Это молодые девушки, у них свои амбиции, они могли бы относиться критически. Но нет — восхищение. Про моего сына надо говорить?

— Да, с Рахимом мы прямо родственные души. — Она закрыла лицо руками и помотала головой.

— Догукан тебя обожает.

— Он очаровашка, он очень милый. И я чувствую его доброе отношение.

— Учитывая, что в кадре у вас очень мало милых сцен, — и он тебя любит. Кто? Кто не любит? Назови мне?! Актриса, которая играла Мари, твою сестру?!

— С ней мы просто подруги, давно уже.

— Все актрисы, которые с другими конкурируют, с тобой почему-то становятся подругами. Вон твоя Селен — сколько лет назад вы с ней сыграли?

— Да, пятнадцать лет назад.

— И до сих пор дружите. И никакого соперничества. Асуда, которая только вошла в сериал, — сразу к тебе расположилась.

— Да, с Пандур у меня тоже добрые отношения.

— А с кем? Кто тогда, Эврим, скажи мне — кто тебя не любит? Ты можешь назвать? Фейза тебя обожает. Старшее поколение — Алие тебя очень уважает, всегда говорит, что с тобой хорошо играть.

— Тут и я у неё многому учусь.

— Да, понятно, конечно, это наш мэтр, мы все у неё учимся. Но она к тебе с огромным уважением относится. Ты посмотри: когда была премьера твоего спектакля, — прости господи, не хотел про него говорить, — весь каст пошёл на твою премьеру.

— Не преувеличивай.

— Многие, Эврим, многие! Алие. Потом Догукан...

— Рахим ещё ходил.

— Кстати, точно я про него забыл?! Он тебя обожает, просто как сериальный сыночек.

— Про Рахима что говорить? Он нас очень любит.

— Эврим, ещё раз повторюсь: нельзя просто так, непонятно за что любить. Это всё надо заслужить. Ты знала раньше Рахима?

— Нет, не знала.

— Это всё любовь, которая закладывается на твоём профессионализме, на уважении к твоей работе.

Барыш снова быстро налил виски и выпил.

— Всё, не распаляйся ты так. Я поняла.

— Мне обидно, понимаешь? Мне обидно, что где-то внутри тебя живёт эта неудовлетворённость. Неужели три года в мега-успешном сериале не растворили в тебе твои сомнения?

— Если честно... ты же знаешь, нам, женщинам, иногда хочется это слышать.

— Получается, я редко тебе говорю? Я теперь каждый день буду тебя хвалить. Прости, canım. — Он взял её руки и стал целовать. — Это я виноват. Я мало тебе комплиментов говорю.

— Да что ты, прекрати. Ты больше всех мне говоришь.

— Посмотри на меня, милая.

Ты веришь мне, что сейчас всё, что касается твоего профессионализма и отношения к тебе коллег, я говорю абсолютно искренне? Как независимый человек.

Она рассмеялась.

— Как независимый!

— Да, именно! Как независимый человек. Я могу быть объективен. И сейчас я абсолютно объективен!

— Мне сейчас стало легче. Ты правда говорил важные и нужные для меня слова. И очень порадовал меня. Обними меня за талию, хочу обнять тебя за шею и поцеловать.

— Конечно, буду тебя целовать и целовать. — Он прижал её к себе, а потом чуть отстранился и хитро прищурился: — Ну что, переходим от актрисы к женщине? Обсудим и этот вопрос. Потому что в этом вопросе ты тоже удивительная — и не такая, как все. Что меня, кстати, слегка подбешивает.

Она кокетливо улыбнулась:

— А что тебя подбешивает?

— Твоя безумная женская привлекательность, твоя притягательность. Я сам жертва твоих чар. Но меня бесят все остальные, которые тоже вьются вокруг тебя.

— Ой, всё, я поняла, куда мы сейчас зайдём. Пожалуй, о женщине мы сегодня говорить не будем. — Эврим заливисто засмеялась.

— Я не понимаю, Эврим, откуда сейчас это берётся?

Следы

— Милый мой, красивый, пойдём в спальню. Мужчина с огромным любящим сердцем. Не хочу, чтобы ты сейчас из-за чего-то злился. Ты нашёл такие нужные и важные слова для меня. И ты всегда их находишь. — Она потянула его за руку. — Идём, идём. Ты уставший. И несмотря ни на что, опять посвятил всё мне.

Барыш немного упирался, но шёл за ней.

— Да... почему-то хочется сейчас вдруг, неожиданно, поворчать.

— Не надо, любовь моя.

Она завела его в спальню, развязала халат, сняла и прикоснулась губами к центру груди. Обвела руками его спину и крепко прижала к себе.

— Ложись, — тихо сказала она.

Барыш послушался и лёг, но она чувствовала в нём сопротивление.

— Ты с первого дня нашего знакомства обо мне заботишься. И всему миру в интервью сказал, что для тебя самое главное — чтобы Эврим, твоя партнёрша, чувствовала себя комфортно на площадке. Что у нас очень трудный график, а ты, как только перерыв от съёмок, создаёшь — и это абсолютная правда — прекрасную, дружескую, тёплую, расслабленную атмосферу.

— Ты правда помнишь эти слова?

— Конечно. Ты потом их ещё много раз говорил, но они мне сразу запали в душу. Да и ты мне тоже сразу запал.

Она легла вдоль его тела, прижалась, ногой обвила его ногу и стала гладить.

— Ты вот любишь говорить, что во мне столько всего сочетается. Но в тебе не меньше: и сила, и характер, и мягкость, и забота, и доброта, и весёлый юмор. И вот как сейчас — посмотри, ты у меня и загораешься так легко.

— Это всё потому, что я тебя очень сильно люблю.

— И я тебя очень сильно люблю. Давай спать, мой хороший. Завтра у нас такой прекрасный день. Мы вместе будем лениться целый день. Как тебе такая идея? Нам даже путешествовать завтра не надо.

Он провёл рукой по её спине, опустился до попы и, как всегда, сжал.

— Просто спать рядом с такой прекрасной женщиной? Наверное, это непосильная задача.

— Барыш...

— А ну-ка ляг на живот, — скомандовал он.

— Барыыыш...

— Ложись и не возражай.

Она легла на живот. Он навис над ней и стал целовать спину. Потом взял её руки и возложил их поверх её головы. Опустился до поясницы, посмотрел на ягодицы, провёл пальцами.

— Никаких следов здесь не осталось.

Она чуть заметно напрягла ягодицы.

— Ты заигрываешь со мной? — Он провёл пальцами совсем легко, будто всё ещё искал следы. — Не смей от меня убегать. Никогда. Иначе я за себя не ручаюсь.

Эврим уткнулась лицом вниз и сжала руками простынь.

— Что ты сейчас хочешь сказать? Что за жесты? Я не понимаю тебя! Но виски вдохнули в меня энергию. Поэтому я буду тебя сейчас любить!

Эврим чуть прогнулась в пояснице, слегка приподнимая попу. Он схватил и снова сильно сжал. Она не издала ни звука.

— Ах ты! Ты даже... не издавая ни звука, ведёшь себя с вызовом. Дразнишь меня!

Он наклонился и стал целовать её ягодицы.

— Вытянись и соедини ножки вместе.

Она послушно выполнила. Он лёг сверху, свои ноги положив по сторонам от неё.

— Ещё чуть-чуть приподними бёдра. Хочу, чтобы всё было плотно. Хочу прорваться в тебя.

Барыш пристроился и попытался войти, но с первого раза не получилось. Всё было слишком узко. Эврим, почувствовав это, приподняла бёдра ещё выше, подаваясь навстречу, помогая ему найти.

— Ты... ты невероятная, — выдохнул он ей в затылок.

Он вошёл медленно, чувствуя, как туго, как тесно, как каждое движение даётся с усилием.

— А-а-ах... — вырвалось у неё тихо, сдавленно.

Он двигался размеренно, погружаясь и смакуя каждое мгновение этого плотного слияния. Ритм был тягучим — он словно раскачивал их обоих на волне.

— А-а-а-а! — простонала она громче, выдыхая в простыню и сильнее приподнимаясь навстречу.

Он ускорился, теряя контроль над размеренным ритмом.

— Эврим, прости... я уже не могу, — задыхаясь, произнёс он.

— Да-а-а... — протяжно выдохнула она.

И это подхлестнуло его. Толчки стали резкими, глубокими.

— Всё, Эврим, всё... — И он кончил, выдыхая её имя сквозь стиснутые зубы: — Эвриииим...

— М-м-м-м... — стонала она, вцепляясь в смятую ткань.

Он откинулся на спину. Она перевернулась и легла рядом — так, что её плечо и часть спины оказались на нём. Оба смотрели в потолок, тяжело дыша.

— Ты... меня... ты меня всегда сводишь с ума, — с трудом выговорил он.

* Признаны экстремистскими организациями и запрещены на территории РФ.