Ловушка для двоих 2

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Damat — Жених. Титул Damat давали мужчинам, женившимся на принцессах

Свадьба

Омер наклонился и достал из пакета бутылку.

— Хотя нет, подожди, я сейчас мигом. И заодно принесу бокалы. У меня есть идея! — крикнула она, уже подбегая к дому.

— Ни на секунду не сомневался! — бросил он ей вслед, смеясь.

Она вернулась через несколько минут. Поверх купальника на ней была огромная белая мужская рубашка, застегнутая только на две пуговицы посередине — и те не совпадали. Рукава небрежно закатаны. На голову она повязала белую ажурную косынку, губы накрасила ярко-красной помадой. В одной руке она держала два бокала, в другой — мишку. И была босая.

— Ты такой элегантный жених. И я подумала: невеста тоже должна быть в свадебном платье! — Она покрутилась.

— Красивая! А это кто у тебя в руках?

— Наш свидетель. Какая свадьба без него?

— Почему один? Что, ни белочки, ни зайчика с ним не будет?

Она громко рассмеялась.

— Мы же не в зоопарк идём расписываться. Это мой друг. Теперь ещё и свидетелем будет.

Она протянула ему бокалы.

— Наливай, damat.

Он разлил шампанское, подошёл к ней вплотную. Она перехватила свой бокал, и он обнял её за талию, прижимая к себе.

— Ты согласна быть со мной и в горе, и в радости?

— Согласна, — сразу ответила она, глядя ему прямо в глаза.

Он чуть отстранился, взял её руку с бокалом в свою и посмотрел так торжественно, будто они стояли не у бассейна, а в сверкающем зале дворца.

— Я, Омер, беру тебя, Кывылджим, в законные жёны. Обещаю любить и уважать тебя, заботиться о тебе, быть с тобой и в счастливые дни, и в трудные. Обещаю хранить верность тебе — и только тебе — до конца своих дней.

У неё на глазах выступили слёзы.

— Господи, писатель... Откуда ты это всё берёшь?

— Из самого главного места, — он коснулся губами её лба. — Из сердца.

— А теперь ты, — негромко сказал он, глядя на неё так, будто видел впервые — и одновременно всю жизнь. — Скажи мне.

Она перевела дыхание.

— Я, Кывылджим, беру тебя, Омер... — начала она, и голос её дрогнул. — Боже, я нервничаю. — Она на мгновение закрыла глаза. — Беру твои утренние вопросы, когда ты ещё не проснулся, а уже хочешь меня понять. Беру твои книги, которые ты будешь писать по ночам, и обещаю не мешать, даже если буду скучать. Беру твою безумную смелость — отдать сердце женщине, которую знаешь меньше суток. И взамен отдаю тебе свою лёгкость.

Она быстро чокнулась, поднесла бокал к губам и стала пить шампанское, не отрывая взгляда от его глаз.

— Ты невозможная! — восхищённо произнёс он.

— Знаю. И ещё обещаю петь для тебя. Даже если в зале будет тысяча человек, ты всегда будешь чувствовать: это для тебя. — Она помолчала, потом добавила совсем тихо: — С тобой я перестала быть странной. Я стала особенной. Спасибо тебе за это, писатель.

Он залпом выпил бокал, притянул её к себе и поцеловал — долго, крепко, а мишка-свидетель оказался зажатым между ними.

Танец

— Я так растрогана, — сказала она, хлопая глазами. — Боюсь, что сейчас начну плакать. А мне не свойственно плакать, писатель. Поэтому давай веселиться.

— Тогда танцуем, — он протянул ей руку. — Свадебный танец.

— Свадебный танец! — подхватила она и, схватив мишку, сунула ему в руку. — Подержи свидетеля. Я мигом.

— Какая же ты суета!

Но она уже пулей умчалась в дом и через секунду вылетела обратно с портативной колонкой. Пальцы быстро забегали по экрану.

— Ставлю мою любимую! — крикнула она, поднимая голову. Sezen Aksu.

Понеслись первые аккорды.

— Ты представляешь, я узнаю эту песню. Ты её пела в баре.

Кывылджим отбросила телефон в сторону, выпрямилась и, глядя на него, запела в полный голос. Он подошёл к ней и галантно пригласил на танец, подав руку. Они закружились. Он притянул её к себе, и они не отрывали взгляда друг от друга.

— Я же говорил тебе, ты очень красиво поёшь. А я хорошо танцую. Мы идеально дополняем друг друга.

— Мы необычная пара. Но сейчас очень счастливая, — быстро добавила она, продолжая петь.

В следующую секунду он крутанул её — легко, изящно. Белая рубашка взметнулась, открывая ноги. Она сделала полный оборот и снова оказалась в его руках, прижатая к груди. Он наклонился и, не останавливая движения, поцеловал её руку чуть выше запястья. Они двигались в ритме, который задавала мелодия, — то плавно, то зажигательно. Он подхватывал её под талию, кружил, опускал и снова ловил. И каждый раз, когда она возвращалась в его объятия, он целовал её — то в висок, то в плечо, то в кончики пальцев. Она пела, глядя на него сияющими глазами.

Когда песня стихла, они остановились, прижавшись друг к другу. Её грудь вздымалась от быстрого танца, дыхание чуть сбилось от пения.

— Твои глаза сияют необыкновенно.

— Ты балуешь меня своими комплиментами.

— Это было... — начал он.

— Это было только начало, — перебила она, улыбаясь. — У нас с тобой впереди большая свадебная вечеринка.

И она заливисто засмеялась, откидывая голову назад.

Вопросы

— Наливай, писатель, — она протянула ему бокал. — У нас такое грандиозное событие.

— Голубка, — усмехнулся он, разливая шампанское. — А ты завтра вспомнишь, что сегодня была свадьба? А то говорила, что когда пьёшь вино, ничего не помнишь.

— Так сейчас не вино, — она поднесла бокал к губам. — Сейчас шампанское. Это совсем другое.

Он сел в шезлонг.

— И что, шампанское лучше для памяти?

— Не знаю! — весело засмеялась она. — Проверим! — И плюхнулась к нему на колени. — Слушай, писатель, давай играть в игру! Будем задавать друг другу вопросы и отвечать. Честно.

— Опасно, — прищурился он. — Но интересно. Давай, начинай.

— Вопрос номер раз, — она подняла палец вверх. — Утром, когда ты проснулся, ты правда подумал, что я ничего не помню про ночь? Признавайся.

— Была такая мысль. На пару мгновений.

— Ах ты! — она толкнула его в грудь. — То есть ты допускал, что я мало того что привожу незнакомца к себе в дом, но ещё и ничего не помню?

— Ну-у-у, — он развёл руками. — Это были твои слова.

— Но не до такой же степени! Ладно, теперь ты, — кокетливо сказала она.

Он отпил шампанское, делая вид, что задумался.

— Ты будешь меня ревновать?

Она удивлённо приподняла брови.

— Ревновать? Это совсем не в моём характере. Ты серьёзно, писатель? Это скорее к тебе вопрос — как ты будешь справляться. Я же певица. Всё время в баре. Вокруг меня мужчины. Самые разные. Писатели, — она показала на него рукой, — поэты, хулиганы, рокеры — она подняла глаза вверх, — может быть, учёные. Все сидят и смотрят на меня. И кто там ещё бывает — неизвестно кто. Так что давай, ты признавайся. Будешь ревновать?

Он перехватил её руку и поцеловал в ладонь.

— Буду! Бешено! Но это мои проблемы.

— Ну ты знай, писатель, я хорошая. Я не веду себя некрасиво. И если ты мой муж, у тебя не будет поводов.

Он помолчал, поглаживая большим пальцем её ладонь. Потом поднял глаза и усмехнулся.

— Знаешь, о чём я сейчас подумал? Я вот больше беспокоюсь за них. За тех самых, которых ты перечислила. Которые будут к тебе подходить.

Она закрыла рот рукой и захихикала.

— Ты что, будешь их бить? Ты драчун, писатель?

— Не без этого.

Она обняла его за шею.

— Это так мило! Ладно, тебе засчитывается ответ. Теперь опять я.

Она допила шампанское одним глотком, поставила бокал на столик и подалась к нему так близко, что он почувствовал её дыхание.

— Вопрос номер три. — Она выдержала паузу. — Писатель, ты в занятиях любовью консервативен?

— В каком смысле? Я не понял вопрос.

— В прямом. Только в спальне? — она рассмеялась. — Только в миссионерской позе? Или как?

Он медленно провёл пальцем по её плечу, потом по шее, остановился на подбородке, чуть приподнимая её лицо. Сыграл глазами — слегка прищурил, потом распахнул.

— Певица, — голос его стал тягучим. — Ты сейчас заходишь на опасное поле. Ты уверена, что хочешь знать, какой я?

— И какой же? — не отводя взгляда, решительно спросила она.

Он наклонился к самому её уху.

— Я тот, кто любит тишину. Когда женщина не может говорить. И слышно только, как она дышит. — Он сделал паузу. — И стонет.

Она замерла.

— Мне мало спальни. — Он чуть отстранился, заглянув ей в глаза. — Я тот, от кого у женщин дрожат колени. — Он провёл пальцем по её ключице, едва касаясь. — Я тот, кто может сделать...

Кывылджим смотрела на него, не моргая. В её глазах мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли испуг, то ли и то и другое сразу.

— Ты не напугаешь меня, — прошептала она. — Я ничего не боюсь.

Она вдруг вскочила с его колен, сверкнула глазами и побежала к бассейну.

— Догоняй, писатель!

И нырнула прямо в рубашке.

Проехали

Он сорвался с места, ни секунды не думая. Два шага до бортика — и длинный, красивый нырок, почти без брызг. Под водой открыл глаза. Рванул вперёд прямо к ней. Обхватил её ноги и резко вынырнул.

Она взлетела над водой. Коленями упёрлась ему в грудь, откинулась назад, раскинув руки в стороны. Мокрая, счастливая, живая, настоящая. Он держал её над водой — надёжно, чтобы она чувствовала себя легко. Рубашка облепила тело, став почти прозрачной. Она довольно прикрыла глаза, и улыбка алая сверкала на её лице.

— Ты бестия, певица, — произнёс он, и голос его был бархатный, обволакивающий.

Она легко соскользнула вниз, прямо в его объятия. Её руки прямыми линиями скрестились у него за шеей, переплетаясь в замок. Он прижал её к себе, их лбы соприкоснулись. Они замерли, глядя друг другу в глаза.

— Ты же серьёзный человек, писатель. А прыгаешь в бассейн в одежде, — она потёрлась носом о его нос.

— Ты мне вскружила голову. И разум отступил на второй план.

— То есть ты правда в меня влюбился?

— Влюбился? — руки, обвитые вокруг её талии, одним коротким рывком прижали её. Их тела столкнулись под водой. — Это мы уже проехали. Я люблю тебя, Кывылджим.

Улыбка не сходила с её лица — блаженная, тёплая. Он поднял руку и бережно положил ладонь на её щёку. Она чуть склонила голову, прижимаясь — доверчиво, благодарно — и слегка потёрлась о его руку. Он чуть касаясь провёл большим пальцем по её губам, смахивая капельки воды.

— Эти губы. Яркие, красивые. Которые так много говорят. И так манят меня.

Она прикусила губу и взглянула на него вопросительно.

— Писатель...

— Ш-ш-ш... — он приложил палец к её губам. — Давай целоваться. Всё остальное потом.

Она подалась вперёд и сама прильнула к его губам — мягко провела языком по его верхней губе. Отстранилась на мгновение. И снова поцеловала — уже смелее, требовательнее. А в третий раз он приник к её губам глубоко, жадно, не отпуская. Её пальцы нырнули в его волосы, он стиснул её бёдра. Она изогнулась, прижимаясь к нему всем телом.

И поцелуй перерос в то самое, когда два человека не могут оторваться друг от друга. Они целовались, переплетались, притягивали, обнимали — но губы и языки не размыкались.

Сказка

Они разорвали поцелуй, слегка задыхаясь. Он, держа её за талию, медленно покружил в воде. Она рассмеялась, запрокинув голову и раскинув руки, слегка пальцами касаясь воды.

— Знаешь, писатель, — задумчиво начала она, — я сейчас вдруг почувствовала себя принцессой. Настоящей. Из сказки, которые в детстве читают.

— Принцессой? — улыбнулся он.

— Да-да, именно. Знаешь же, что все девочки ждут принца с самого детства. Доброго, сильного, красивого, самого лучшего. Придёт — и всё изменит. — Она поднялась и обхватила его за шею. — Глупо, да? Взрослая женщина, а в голове всё это живёт?

— Это трогательно, — тихо сказал он. — Я сейчас тебя удивлю. Вы мечтаете о принце? А мы, мальчики, всю жизнь мечтаем найти свою принцессу. Ту самую, ради которой хочется совершать подвиги, быть выдающимся. Стремиться, преодолевать, доказывать. — Он провёл рукой по её мокрым волосам. — Это для нас, мужчин, так же важно. Даже когда мы уже совсем не мальчики.

— Писатель... Мы с тобой такие взрослые, а внутри, оказывается, всё те же дети, которые верят в сказку. Это так?

— И слава богу, — ответил он. — Значит, не всё потеряно. Значит, любовь ещё жива в нас. И знаешь, что я думаю?..

— Всё, хватит думать! — она вдруг хлопнула ладонью по воде, окатив его брызгами. — У нас свадьба! После таких откровений положено пить шампанское.

— Как скажешь, принцесса.

— Тогда догоняй, принц!

И рванула к бортику.

Ловко ухватилась за край бассейна и подтянулась.

Он смотрел, как вода стекает по её ногам, как мокрая рубашка прилипла к спине, и трусы чуть сдвинулись, открывая край загорелой кожи.

Она зависла, будто готовилась к броску, а затем неожиданно податливо легла на газон, раскинув руки и положив голову набок, болтая ногами в воде — словно раздумывая, что делать дальше. Через мгновение она снова резко упёрлась руками и начала подтягивать одну ногу, собираясь вылезти.

Он стремительно сделал несколько гребков и обхватил её бёдра.

— Ты так ловко всё делаешь. Как маленькая красивая ящерка.

Омер запустил пальцы под мокрую рубашку, чуть приподняв край, и нежно прикоснулся губами к её мягкому телу.

— Ай-ай-ай, щекотно, писатель.

Он касался её губами — медленно, с паузами, смакуя каждое прикосновение.

— Эээй, всё, отпускай.

— Не могу оторваться. — Он провёл пальцем по бедру. — И у кого-то побежали мурашки.

— Потому что ты очень ласковый. Это невозможно терпеть.

Затем быстро поставила ногу на бортик и выскользнула из его объятий. Но он и не настаивал — знал, что удержать её невозможно.

А она уже бежала по газону. Он рассмеялся, глядя, как она несётся к дому.

— Невероятная женщина. Безбашенная. Ни секунды на месте, — пробормотал он себе под нос.

...

Вскоре она вылетела — в одной руке тарелка, в другой новая бутылка шампанского. На ходу всё поставила на столик, подхватила бокалы, бутылку протянула Омеру и плюхнулась в шезлонг, поджав под себя босые ноги.

— Продолжим наш банкет, писатель.

Он легко открыл бутылку и разлил по бокалам.

— Выпьем за то, чтобы... — он сделал паузу, улыбнувшись. — Молодые всегда жили в любви и согласии.

— Молодые! — она прыснула в голос.

— Да, так называют жениха с невестой.

— Ах-ха-ха! Жених и невеста... Принц и принцесса. Это прекрасно.

Она пила шампанское, веселилась и барабанила пятками по шезлонгу.

— О чём будем дальше говорить, писатель? Про принца и принцессу? Или... — Она вдруг повернулась к нему, и в глазах её мелькнул знакомый озорной огонёк. — Или про то, что у меня должны дрожать ноги от тебя?

Она закрыла лицо рукой и уткнулась головой в колени, пряча смущённую улыбку.

Песчинки

— Погоди, пожалуйста. Давай ещё немного поговорим о женихе и невесте. Пока ты ещё не совсем пьяная.

Она шутливо вытянула ноги, сложила руки на коленках и изобразила примерную ученицу.

— А с чего ты решил, что я вообще буду пьяная? Это всего лишь от одной моей фразы, что я не помню, что было вчера после вина. Ты меня ещё ни разу в жизни не видел пьяной, писатель.

— Ты права.

— Хорошо, тогда говори, что ты хотел сказать про жениха и невесту. — Она замерла в этой же позе, но в глазах прыгали смешинки. Сама ещё не знала, как правильно вести, но точно хотела ему понравиться. — Я внимательно слушаю.

— Я вот думаю, как всё быстро в жизни меняется. Вот стоят люди и клянутся в вечной любви. Обещают быть вместе и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, и в болезни, и в здравии. А потом проходит какое-то время, и они даже не смотрят друг на друга. — Он горько усмехнулся. — Ведь не всегда нужны какие-то катастрофы, чтобы разлюбить. Иногда всё происходит из-за мелочей. Усталость после работы, несказанное вовремя «спасибо», незамеченное плохое настроение. И люди сдаются. Не готовы идти рука об руку, держать друг друга, когда становится чуть сложнее, чем в первый день.

— По-моему, ты упрощаешь, писатель. Ты рассказываешь сейчас историю, когда люди и не любили друг друга. Я не верю, что любящие люди могут из-за бытовых мелочей разойтись. Когда ты любишь человека, ты этого всего не замечаешь. Немытой посуды, разбросанной одежды. Тебе не сложно сделать что-то для другого. Но кое в чём я с тобой согласна. Интересно порассуждать, почему иногда даже любящие люди расходятся. Ты же книги пишешь, исследуешь. Ты должен хорошо разбираться в тонкостях человеческих отношений. Кстати, а почему ты не пишешь романы?

— Может, потому что до конца не разобрался в сложностях человеческого характера. В детективе всё понятно. Есть преступление, есть расследование, есть справедливость. А в человеческих отношениях? — Он развёл руками. — Всё сложнее. Тут понятно: вот убийца. А в жизни никогда не знаешь, кто и когда нанесёт удар. Я поэтому не пишу романы. Меня угнетает человеческая слабость. И я не знаю, как это описывать. Когда люди из-за совсем незначительных обстоятельств начинают сдаваться, предавать, не держать своих слов, уходить от ответственности, становиться жестокими, агрессивными.

— А ведь говорили по доброй воле друг другу слова любви, — задумчиво глядя в небо, произнесла Кывылджим. — И что вдруг ломается в людях? Я вот понимаю, что люди могут разойтись, когда поняли, что их взгляды изменились, изменились ценности, не совпадают теперь интересы. — А я не понимаю, как любовь перерастает в ненависть, в жестокость.

— Почему не понимаешь, писатель? Слаб человек. Не все умеют держать удар. Не все могут сдержать слово. Не все умеют бороться. Легче отказаться от взятых на себя обязательств. Особенно если надо что-то серьёзное преодолевать. А потом маленькие песчинки непонимания копятся, копятся. И между людьми вырастает стена. Стена отчуждения, недоверия. А через стену уже не слышно друг друга. И всё. Человек из близкого превращается в абсолютно чужого и может возникнуть и агрессия и ярость и беспощадность.

— Ты правильные вещи говоришь. Ещё я пришёл к выводу, — продолжил он, глядя куда-то в сторону, будто разговаривал сам с собой, — люди разучились слышать друг друга. Мы говорим, но не слушаем. Обещаем, но не помним. А ведь на этом всё и держится — на умении услышать, понять, принять, простить. Даже когда больно. Даже когда хочется убежать.

На этих словах она резко повернула к нему голову. Он продолжил, не обратив внимания на её взгляд.

— Ответственность — это не про «я должен». Это про «я обещал». И если ты пообещал быть рядом — будь. Не когда удобно, а всегда. Иногда ради этого придётся чем-то пожертвовать. Своим комфортом, своим временем, своей гордостью. — Он повернулся к ней. — Но если обещание было, оно должно выполняться. Ты согласна со мной, певица? А не так: сегодня одно, завтра другое, послезавтра новое, а старое забыто.

— Мы слишком легко даём новые обещания, писатель. И слишком легко люди забывают старые.

А души человеческие не терпят такой лёгкости. Они помнят всё.

— И что с этим делать? — вопрошающе посмотрел он на неё. — Как изменить людей? Как?

— Ох, писатель, я могу тебе сказать, как я с этим справляюсь. Я тебе уже говорила: людей поменять невозможно. Человек меняется, только если сам этого захочет. Поэтому если ты не можешь поменять людей и не можешь поменять обстоятельства, то поменяй свою жизнь. Над собой ты властен. Я всё, что меня не устраивало, поменяла. Окружение, место проживания, работу. Я не меняю людей, которые меня не устраивают. Они пусть сами задумываются. А я меняю себя, своё отношение. И тогда в моей жизни становится значительно меньше обид, меньше претензий. Ты чувствуешь, что твоя жизнь в твоих руках.

— А раньше что было?

— А раньше было ощущение зависимости. Что люди влияют на меня. Что я завишу от них.

Он посмотрел на неё внимательно, изучающе.

— Ты очень разумная, моя жена.

Она опять засмеялась.

— Моя жена! Как это прекрасно звучит. Хотя и непривычно.

— Ты правда мудрые вещи говоришь. Это очень ценно. Я обязательно возьму эти мысли себе в произведение. Ты не против?

— Конечно, бери. Если это поможет тебе или ещё кому-нибудь. Всё забирай!

Она тряхнула головой и снова схватила бокал.

— Всё, писатель, наливай! Не хочу о серьёзном. У нас свадьба. И мы не такие. Мы сдержим свои обещания! — Она протянула ему руку.

Он взял её и чуть сжал.

— Правда? — она перевела на него вопрошающий взгляд.

— Безусловно!

И он послал ей поцелуй губами.

Стоп

Она отпила шампанское. Поставила бокал, взяла телефон — из колонки полилась чувственная мелодия. Вышла на газон и встала напротив него.

— Знаешь что, писатель? Ой, мой муж. — Она одёрнула себя и посмотрела на него умильным взглядом. — Я буду танцевать для тебя.

Начала двигаться. Медленно, пластично, как текучая вода. Подняла руки вверх, делая ими плавные движения, прокручивая кистями. От каждого движения мокрая рубашка то облепляла тело, то взлетала лёгкими крыльями.

— Принцесса, ты прекрасна, — чуть повысив голос, сказал он.

Она улыбнулась, запустила пальцы в волосы, слегка их приподнимая. Чуть согнулась в коленях и послала ему воздушный поцелуй, как Мерлин Монро. Затем сделала ещё несколько изящных па, приближаясь к нему. И вдруг легко вскочила на край его шезлонга.

Он сразу поднял руки и поманил её к себе.

— Иди ко мне, — тихо произнёс он.

— Писатель, ты знаешь... Я ещё немного стесняюсь такой близости. Позавоёвывай меня, что ли, ещё немножко.

Он быстро привстал, схватил её и положил на себя.

— Ты и стесняешься?

— Да, а что? — щёчки её порозовели.

— И правда, а что? — Он провёл рукой по её лицу. — Ты хочешь сказать, что всё твоё поведение до этого — некая бравада? На самом деле ты не такая?

— Нет, ты что? Я не умею из себя ничего изображать. И сейчас я тебе искренне сказала то, что чувствую.

Она кокетливо отвела взгляд в сторону. Он смотрел на неё — на эти глаза, на эту улыбку, на то, как она устроилась на нём. Такая, с одной стороны, покорная, а с другой — всё равно хозяйка положения. Он взял её ладошки и поднёс к своим губам. Нежно поцеловал.

— Писатель, — мурлыкнула она. — Рассказывай. От чего у меня будут дрожать колени?

Он засмеялся.

— Я ждал, ждал, когда твоё любопытство не выдержит.

— Вот видишь, ты меня уже прекрасно понимаешь. И зачем испытываешь? Рассказывай.

Он обхватил её лицо ладонями и наклонил её голову так, чтобы их взгляды совпали.

— Я был уверен, что ты захочешь это знать.

— У меня есть выбор? Я же теперь твоя жена. Всё должна принимать.

— Хорошо. — Он провёл пальцем по её щекам, спустился к подбородку и чуть приподнял. — Тогда слушай.

Она замерла.

— Я люблю, когда женщина забывает, кто она, где она, как её зовут. Когда остаётся только тело. И никакой воли.

Она чуть приоткрыла губы.

— Я люблю, когда женщина изнемогает. Когда каждая секунда её удовольствия длится вечность... Я люблю, чтобы ей было страшно. Чтобы она не знала, что произойдёт в следующую секунду. Чтобы она была полностью в моей власти. Чтобы ничего не произносила. Только стонала. Только стенала. И ничего не просила. Только принимала.

Она сглотнула.

— Я не знаю, смогу ли я так, — прошептала она.

— А тебе не надо знать. Ты не будешь принадлежать себе. Ты будешь принадлежать мне.

Он сказал это достаточно холодно. Она молчала, не зная, что сказать, глядя на него во все глаза.

— И мне не нужна только спальня. Я буду выбирать — где, как и в каких позах.

— Писатель... — выдохнула она, немного растерявшись.

— Что с тобой, певица? Ты испугалась?

— Я не такая. Меня сложно испугать.

Он чуть приподнял голову и посмотрел на неё внимательно, чуть прищурившись.

— Посмотрим, на что ты способна. Сможешь ли преодолеть.

И нежно прикоснулся к её губам.

Затем, отстранившись, медленно провёл пальцами по её волосам, заправил прядь за ухо, потом опустил руку ниже, к шее, и чуть сжал — ровно настолько, чтобы она почувствовала. И опять он увидел на её лице неконтролируемую растерянность.

— Я не пугаю тебя. Я проверяю.

— Проверяешь? — чуть дрогнувшим голосом спросила она, не отводя взгляда.

— Да. Я должен узнать, где твой предел. Но знай: ты всегда сможешь сказать «стоп». И так же знай, что мне не нравится, когда говорят «стоп».

Он провёл пальцем по её ключице.

— Я буду водить тебя по самому краю. И возвращать. Когда тебе будет казаться, что ты срываешься. И ты будешь моей. Полностью.

Он наклонил её голову так, что её ухо оказалось у его губ.

— И когда всё кончится, ты не сразу вспомнишь, как тебя зовут.

И тут вдруг она почувствовала: от всех его речей по коже поползли мурашки. Холодные, колючие, незнакомые.

Тело отреагировало раньше, чем мозг успел понять, что происходит.

— Но одно будешь помнить всегда: ты принадлежишь мне. Навсегда.

И от этих слов она действительно испытала что-то непередаваемое. Внутри всё сжалось — не от страха, нет. От предчувствия. Она испугалась, что её сейчас начнёт трясти и он это заметит. Она как будто замерзла в один миг.

Он снова поднял её голову и внимательно посмотрел в глаза, переводя взгляд от одного к другому.

— Ответь.

— Не знаю, что сказать.

— Первый раз вижу, что ты не знаешь, что сказать.

Он снова приподнялся и жадно поцеловал её в губы.

Ножки

— Писатель... — выдохнула она, когда он оторвался от её губ. — Я... я хочу...

Она рванулась, попыталась соскользнуть с него, но он мгновенно перехватил её за талию.

— Нет уж, юла моя! — голос его был тихий, но твёрдый. — Никуда я тебя сейчас не отпущу.

Он приподнял её, разворачивая, и бережно усадил к себе на колени. Теперь она сидела к нему лицом, ноги свесились по бокам. Он согнул свои ноги, подхватил её ступни и положил себе на плечи. Она оказалась в импровизированном кресле из его тела — спина упёрлась в его бёдра.

— Ты чего? — пискнула она, ёрзая.

— Тише. — Он провёл ладонями по её щиколоткам, потом выше, по икрам. Медленно, успокаивающе. — Расслабься, хорошая моя.

Он взял одну ножку и прижал ступню к своим губам.

— Ой-ой, я боюсь щекотки, — заойкала она, пытаясь отдёрнуть ногу, но он держал крепко.

Он прижался губами к подъёму, совсем легко. Она опять дёрнула ногой.

— Тш-ш-ш. — Он провёл языком по внутренней стороне стопы. И сзади — по пальчикам.

— Не могу, не могу, не могу такое терпеть! — запищала она.

— Подожди, не суетись. Отдайся этому моменту. Расслабься.

Он взял вторую ножку и тоже поднёс к губам.

— Ой, ну я так боюсь...

— У меня же бесстрашная жена. Она ничего не боится. Расслабься. Каждой клеточкой. Просто почувствуй через эти поцелуи, как я люблю тебя.

Она перестала сопротивляться. Закрыла глаза, ещё чуть сползла вниз и откинула голову ему на колени.

— Моя хорошая, моя нежная, моя смелая девочка.

Он стал целовать каждый её пальчик, облизывая, играя языком. И периодически гладил по ножкам, чтобы она не напрягала мышцы.

— Мне становится жарко, писатель.

— Это прекрасно.

Она раскинула руки, изображая, будто парит.

— Я ничего не боюсь. И ты меня совершенно не испугал своими загадочными речами. Я, правда, и половину не поняла.

— Я и не говорил, что ты будешь бояться. Я вижу, какая ты отчаянная. Я говорил про другое. Я говорил про страх.

Страх

— Опять ты что-то мудрёное говоришь. Не зря ты выбрал такую профессию — сочинять. Но я не понимаю: бояться и страх, ты хочешь сказать, это разные вещи?

— Да. Абсолютно, — кивнул он.

— Тогда ты должен мне всё объяснить. — Она села ровнее. — Но я хочу ещё шампанского. У нас свадьба. И фруктов.

Она легко соскочила с него, подошла к столику и налила им шампанское.

— Пиалу с ягодами поставь мне сюда, — он похлопал себя по груди. — Я хочу тебя кормить ими.

— Вот. — Она поставила плошку с шелковицей ему на грудь и снова уселась на него в той же позе.

Он взял одну ягоду и протянул ей. Она послушно открыла рот, а потом блаженно закрыла глаза, прожёвывая.

— Очень люблю тутовник. Я вся во внимании.

Он положил руку под голову.

— Бояться — это просто. Бояться можно щекотки, темноты, высоты, пауков. Ты знаешь, чего боишься. И можешь этого избежать.

— А страх?

— Страх — это совсем другое. Это когда ты не понимаешь, что будет в следующую секунду. Когда каждое мгновение... Как первый прыжок с парашютом. Ты прыгала когда-нибудь с парашютом?

— Нет, и не буду никогда. Ты что, я боюсь высоты.

— Вот видишь, ты боишься высоты и этого никогда не делаешь. А страх мы испытываем тогда, когда не знаем, что будет дальше. Тело реагирует раньше, чем мозг успевает подумать. Вот то, что называют животный страх. И я тебе говорил именно про это. Этот страх — он про возбуждение. Про то, что кровь бежит быстрее, кожа чувствует острее, каждая клеточка в ожидании.

Она сглотнула.

Он протянул ей бокал, они чокнулись.

— Не удивляйся так. Я пью за нас. За наше счастье.

Он выпил бокал и поставил его на столик.

— Я хочу водить тебя по таким пропастям, Кывылджим, чтобы ты не знала, что дальше. Тебе будет страшно, но ты не захочешь остановиться. Это чувство будет разгонять твоё желание, а не убивать его.

— Писатель... — удивлённо посмотрела она на него.

— Что, певица? Страшно?

— Я... Я не знаю, — прошептала она честно.

— Ты правильно сказала. Когда не знаешь — я именно про этот страх.

Она протянула руку, взяла несколько ягод и положила ему в рот. Тёмный сок потек по его подбородку. Она встала на коленки, слизнула капли, собирая их. Затем быстро откинулась обратно и снова поставила ноги ему на плечи.

— Нет, всё-таки всё это очень сложно и непонятно — то, что ты сказал.

— Понимаешь, страх — это проводник желания.

— Не понимаю.

— Когда ты боишься, ты перестаёшь контролировать. Остаются только инстинкты. Только то, что реально, а не то, что ты себе придумала. В страхе нет фальши. Нельзя притвориться испуганной. Нельзя сыграть дрожь. Когда сердце замирает и холодок по жилам бежит...

— А вдруг и правда окажется, что я... не испугаюсь? Такое же может быть?

— Значит, я буду искать до тех пор, пока не найду тот страх, о котором ты сама не знаешь. Который проснётся только со мной. Вот тогда, певица, ты узнаешь, что такое настоящее освобождение. И испытаешь оргазм от того, что перестанешь бояться собственного страха. И полетишь в пропасть.

— Как же можно не бояться лететь в пропасть?

— Потому что ты будешь знать, что я тебя поймаю.

— Хорошо. — Она потрясла головой и сделала довольное лицо. — Я тебе доверюсь. Делай, что хочешь!

Он засмеялся.

— Ты очаровательна.

Он переставил тарелку на столик и опять провёл по её ногам.

— Милая, я хочу, чтобы ты сняла трусы.

Она округлила глаза.

— Это как?

— Приподнимись немножко, я тебе помогу.

— Нет, ты что? Я так сидеть не смогу. Я стесняюсь.

Щечки

— Как же ты можешь меня стесняться? — он положил руки ей на колени. — Я же твой муж.

— При чём здесь это? — удивилась она. — Стеснение — это вообще про другое. Неважно, муж ты или не муж. Есть вещи, которые мы не позволяем себе. У любого человека есть границы. И это не про близость.

— Граница?

— Да. У каждого есть что-то сокровенное. То, что он не показывает никому.

— Подожди, подожди, подожди. Ты сейчас о другом. Ты хочешь сказать, что будешь стесняться того, что я на тебя смотрю?

— Да, именно. Я не знаю, готова ли я, чтобы ты вот так на меня глядел. Я буду чувствовать себя уязвимой. Стеснение — это про это.

— Ты всё-таки у меня удивительная. Даже в этих фразах ты смелая и настоящая. Знаешь что? Я с тобой во многом согласен. Но здесь немного другое. Это откровенность. Интимная откровенность, которая должна быть между самыми близкими людьми.

Она молча слушала.

— Смотри, ты стесняешься чего? Что я увижу тебя? — Он чуть вытянул шею, чтобы заглянуть ей в глаза. — Но я уже видел. И дальше буду смотреть каждый день. Тут нечего прятать. Слышишь? И мужчины устроены по-другому, не так, как женщины. Вы в самые лучшие моменты закрываете глаза, а мы, наоборот, должны наслаждаться зрелищем. Понимаешь?

— А что делать, если я не готова и искренне испытываю смущение? — тихо спросила она.

— Будем справляться с этим барьером вместе. Я помогу тебе. Я научу тебя.

Она смотрела на него долго, изучающе.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она вздохнула и потянулась к завязкам купальника. Он привстал, запустил руки ей под рубашку, которая уже почти высохла, и медленно стал стягивать трусики. Аккуратно, по дороге целуя её коленки. Она изящно подала ему одну ногу, потом другую. Он снял и положил рядом на лежак. Снова провёл ладонями по её ногам, по внутренней стороне бедра. Чуть раздвинул их. Посмотрел сначала внимательно туда, потом на неё.

— Ох! — Она отвернула голову в сторону. — Я сейчас не изображаю. Я правда испытываю неловкость.

— Я это вижу. Твои щёчки порозовели. И мне это безумно нравится.

— Границы, — повторил он, поглаживая её по внутренней стороне бедра. Рука скользнула выше, коснулась нежно, изучающе. Она задышала чаще. Продолжая ласкать, пальцы его перемещались от самого чувствительного места ниже, туда, куда они так стремились войти. Выдохнув прерывисто, она запрокинула голову. Тело отозвалось — податливое, тёплое, готовое раствориться в его руках.

И вдруг Кывылджим подпрыгнула на месте, да так, что даже он вздрогнул от неожиданности.

— Всё! — объявила она, стоя на лежаке. — Всё, писатель, хватит смотреть, хватит блаженствовать!

Она спрыгнула на траву и потянулась к телефону.

— Я ставлю нам свой красивый плейлист. И мы идём наслаждаться в бассейн. Ты будешь меня катать на матрасе.

Он рассмеялся, наблюдая за её резкими, порывистыми движениями.

— Кстати, — она снова запрыгнула к нему и встала во весь рост, возвышаясь над ним. Но тут же покачнулась — нога стала подгибаться, шампанское всё-таки давало о себе знать. Она едва не слетела вниз, но он мгновенно успел её подхватить и поддержать.

— Аккуратней, моя милашка, — тепло сощурился он.

— Спасибо, тебе засчитается — ты спас меня. Всё в порядке! — Она мотнула головой, выровнялась и ловким движением стянула через голову верх купальника, отбросив его в сторону. — У меня красивая грудь. И я не стесняюсь не носить верха.

— Ты невозможная всё-таки у меня, — покачал он головой.

Она опять резво спрыгнула и побежала к бассейну. У самого бортика обернулась к нему лицом, вскинула руки вверх и закричала:

— Быстро иди сюда! Будешь здесь наблюдать за мной!

И с размаху плюхнулась спиной в воду.

— Невероятная... дикая! — покачал он головой, глядя, как она всплывает и хохочет, отфыркиваясь. — Как мне с ней справляться?

Но улыбка не сходила с его лица. Это было так очаровательно, так прекрасно. Вся она — мокрая, счастливая, бесстрашная.

Он встал с лежака. Не торопясь стянул через голову рубашку, отбросил в сторону, снял штаны.

— Я больше не могу ходить в этом наряде, — объявил он и размашистым шагом направился к бассейну.

Ловко нырнул и всплыл прямо рядом с ней. Она взвизгнула от радости. Он подхватил её, покружил, а потом схватил с бортика надувной матрас и положил её поперёк.

Она лежала, свесив ноги, в мокрой рубашке, которая пристала к телу, словно вторая кожа.

— Грудь у тебя действительно необыкновенно красивая.

Она довольно растаяла, провела руками по мокрой ткани, по груди и закинула их назад.

— Нравится, писатель?

— Безумно. Как и ты сама.

Он быстро опустил руки на ее бедра и прильнул губами между ее ног.

От неожиданности она вскрикнула.

— Ах! Ах! Ты что, писатель? Не смей так делать!

Но он её уже не слушал.