Ловушка для двоих 2

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Canım – Мой дорогой/милый, моя дорогая/милая

Aşkım – Моя любовь

Güzelim – Красивая моя

Sevgilim — Моя любимая, дорогой/дорогая

Hayatım — Жизнь моя

Fıstığım — Моя Фисташка

Kraliçe — Королева

Он впился в неё жадно, яростно — так, будто хотел высосать душу через самое чувствительное место. Язык работал жёстко, ритмично, безжалостно — всасывал, дразнил, давил. Она рефлекторно попыталась сдвинуть ноги, но он не просто не дал — раздвинул их шире, сильнее, до лёгкой боли в суставах, заставляя открыться полностью.

— Ай! Ай! Ай! Что ты делаешь?! — Она била ладонями по воде, брызги летели во все стороны. — Я так не могу! Подожди! Сделай паузу!

Он не слушал.

Каждое её движение сопротивления встречало его сталь — руки держали бёдра мёртвой хваткой, не позволяя ни миллиметра свободы. Она дёргалась, пытаясь вырваться, но он только сильнее вжимался лицом, заставляя принимать эту ласку, от которой тело сходило с ума.

— Это слишком! — крикнула она. — Подожди, я прошу!

И вдруг — отпустил.

Не полностью. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы она успела выдохнуть. Движения языка стали мягче, нежнее, почти лёгкими — едва касаясь, дразня, ублажая.

Напряжение схлынуло разом. Ноги, которые только что боролись, безвольно повисли в воде. Руки бессильно упали, пальцы разжались.

Из горла вырвался стон — низкий, глубокий, совсем не похожий на её прежние испуганные вскрики.

— Мммммм...

Он целовал её — с какой-то благодарностью, будто извиняясь. Гладил руками, успокаивая, возвращая к жизни.

— Ты что, сумасшедший, писатель? — прервала она тишину. — Так же нельзя.

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. В этом взгляде не было ни капли раскаяния.

— Нельзя?! Почему? — тихо спросил он. — Тебе не понравилось?

Она хотела что-то сказать, возразить. Но осеклась.

— Ты... Нет... Понравилось...

В голове быстро проскочила мысль о том, что это сейчас было. Сначала такое бешеное, почти пугающее начало, от которого хотелось вырываться и бежать. А потом эта нежность, от которой кружилась голова.

— Но я не понимаю, что происходит.

— А зачем тебе понимать? Просто чувствуй. Я такой.

Он наклонился к ней. Легко провел по ее телу и поцеловал в живот. Ласково. Так, что внутри разлилось тепло.

— Ты можешь кричать. Ты можешь стучать. Ты можешь пытаться вырваться. Но я всегда верну тебя туда, где тебе очень хорошо. Ты будешь там, где тебе нужно.

— Откуда ты знаешь, что мне нужно? — возмутилась она.

— Я же тебе говорил: я писатель, я читаю людей.

Она хотела возразить, но он резко крутанул матрас, поймал её лицо ладонями и сладко поцеловал в губы.

...

— Всё, не хочу, Барыш, больше играть, надоели они, — резко соскочила с матраса и бросилась ему на шею.

Он опешил.

— Испугал меня этот дурацкий писатель.

Барыш схватил её, посадил на бортик, сам встал между её ног и обнял.

— Игра закончилась?

— Да, не хочу. Пусть уходит.

— А-ха-ха-ха! — рассмеялся Барыш. — И певицу выгоняем?

— Обоих выгоняем. Не хочу никакого писателя. Хочу со своим Барышем обниматься. Обними меня покрепче.

Он прижал.

— Я соскучилась по тебе.

Он смеялся и стал чмокать её в ляшечки.

— А мне понравилась игра.

— Я вот и смотрю на тебя. Ещё немножко — и ты в монстра превратишься.

— Какой монстр? Что он такого сделал?

— Не знаю. У меня в какой-то момент всё внутри похолодело.

— А певица, по-моему, не очень испугалась.

— Вот пусть и не пугается. Это её проблема. Она себе выбрала такого. А я не выбирала. У меня есть мой Барыш.

Она помолчала.

— Вечер уже практически наступил. Завтра ты уезжаешь, а эти так плотно засели у нас в гостях. Хватит! — говорила Эврим возмущённо и возбуждённо одновременно.

Он запрыгнул на бортик.

— Подними руки.

Она подняла, он подхватил её, поставил на ноги и прижал.

— Ты прям разозлилась, я смотрю, — усмехнулся он ей в макушку. — Несмотря на то, как ты шикарно вошла в образ, что от моей Эврим и следа не осталось.

— Ты тоже преуспел со своим писателем, — с упрёком покачала она головой.

— Так вроде и задача такая была. Я не понимаю, что с тобой сейчас происходит. Пойдём к лежакам.

Он взял её за руку и повёл. Расстелил полотенце на газоне.

— Или может хочешь, чтобы я тебя в спальню унёс?

— Нет, давай здесь валяться.

Он лёг, она прилегла рядом, прижавшись.

— Всё, ты успокоилась. Твой Барыш рядом с тобой.

— Что это такое было? — тихо спросила она. — Водить над пропастью? Страх преодолевать? Что он хотел? Специфический человек...

— Наверное, через секс хотел открыть... желания.

— Чьи? Свои или её?

— И свои, и её, конечно.

— С чего он решил, что ей этого надо?

— Ему показалось, что за её свободой, легкостью, непринуждённостью что-то скрывается.

— А если за этим ничего не скрывается и она искренне такая?

— Выяснили бы как-нибудь... — он подмигнул. — Есть же Фрейд, которого ты, кстати, очень любишь. Который говорит, что всё в этой жизни идёт через сексуальную увлечённость.

Он протянул руку, взял ягоды.

— Буду тебя кормить. Ты же ведь и правда любишь шелковицу?

— И правда люблю.

Он положил ей в рот одну. Она взяла свою руку и посмотрела на кольцо.

— Их я выгнала, а кольцо оставлю себе. Мне очень понравилось.

— Что понравилось? Кольцо или свадьба?

— И то, и другое. Это было очень мило. Как тебе такая идея в голову пришла?

— Canım, знаешь, вообще интересная эта игра получилась. И ты у меня невероятная актриса. Столько интересных импровизаций. Я следовал за тобой, и ты меня увлекала в этот новый мир. Я преображался. Столько фантазий в голове. Я даже в какой-то момент подумал: интересно было бы написать роман про такую историю.

— Роман написать?!

— Я же рассказывал, и в интервью говорил. Мне в принципе нравится сочинительство, я писал немного. Но сейчас совершенно нет на это времени.

Она привстала на локте и посмотрела на него.

— Хм... Ты попробуй писать. Времени никогда ни на что нет. Я бы твой роман почитала.

— Надо подумать...

— Вот пока я буду играть в театре, а ты будешь писать роман — время и найдётся.

— То есть ты сейчас сказала, что я бездельник и мало чем занят?

— Нет, конечно, ты что, даже мыслей таких не было. Я же помню, у тебя какие-то там бизнесы.

— Тогда к чему ты ввернула про свой театр?

— Просто подумала: я, кроме «Клюквенного щербета», ещё репетирую и выступаю в спектакле. В это время ты мог бы писать. Потому что если ты будешь писать, когда я буду свободна, я, наверное, буду ревновать тебя к этому роману.

— Ты, как оказалось, у меня вообще ревнивица. Хотя называешь меня так. По-моему, ты меня и к певице приревновала.

— Ещё чего. Какая-то безрассудная девица, и мне к ней ревновать? Как можно согласиться выйти замуж за первого встречного?

Барыш лёг на спину и снова захохотал.

— Я не могу с тебя. Ты такая сейчас смешная. Ну ты тоже хороша.

Зачем ты ходила голой при постороннем мужчине? Какая необходимость?

— Но он уже был не совсем посторонний. Мы с ним провели ночь.

— И это тоже легкомыслие какое-то. Приволочь к себе домой непонятно кого. Как тебе, Эврим, такая идея в голову пришла?

— Это не мне, это твоей певице.

— Что за отношение к жизни? Непонятно с кем. Непонятно как. Откуда это всё в твоей фантазии? Если я начну писать, будешь мне помогать?

— Хорошо, — она закатила глаза. — Я такое там напридумываю тебе...

— Не сомневаюсь нисколько.

Она засмеялась, откинулась на спину и раскинула руки.

— Не хочу про них. Хочу про нас.

Он перевернулся, оказался над ней. Просунул руку под рубашку.

— Давай про нас, моя любимая.

И стал гладить её грудь. Наклонился, носом чуть сдвинул ткань, оголяя, и стал целовать её родинки.

— Мои любимые. Такая ты у меня необыкновенная. Тебя надо переодеть. А то уже вечереет. Не простудишься?

Она обняла его за шею.

— Я сейчас плакать буду.

— Это ещё откуда взялось?

— Не представляю, как ты уедешь завтра от меня. Мы так с тобой... Я так привыкла, что ты всегда рядом. Мне так хорошо. Я не знаю, это, наверное, лучшее лето в моей жизни. Сколько мы с тобой перепутешествовали.

— Моя трусиха даже летала на шаре.

— Да, да, и это всё благодаря тебе. И не только на шаре. Сколько мы всего посетили. Всякие развалины, исторические места. Твои любимые винодельни... Сколько всего. Сколько эмоций. Я это всё буду перебирать бесконечно. Какое-то невероятное счастье.

Из глаз выкатились слёзы.

— Ну плакать-то зачем?

Она прижала его крепче.

— Всегда боюсь тебя отпускать. Всегда какой-то страх, что ты не вернёшься.

— Прекрати немедленно, что за глупости? Мы же с тобой всё это обсудили. Давай не будем возвращаться к этому.

А слёзы всё равно продолжали течь. Она закрыла глаза. Он пальцем провёл, вытирая.

— Всё... Всё, ты что, правда плачешь?

— Правда. Я так сильно тебя люблю.

— Я тебя безумно люблю.

— Я знаю. Не отпущу тебя никуда.

Он засмеялся.

— Это ещё, наверное, шампанское. Я чувствую себя слегка пьяной. Зачем ты напоил меня?

— Я тебя напоил?! — удивился Барыш. — Это твоя певица. Её было не остановить.

— Я сказала: хватит про неё. Не хочу! Раздражает она. Что ты её всё время вспоминаешь?

— Хорошо, хорошо, aşkım.

Она слегка надула губки.

— Что хочет моя красавица делать этим вечером? Может, пойдём на море? Прогуляемся, искупаемся. И поужинаем в каком-нибудь маленьком ресторанчике.

— Я не против. Хорошая идея.

Лестница любви

Они вошли в дом. Эврим — босая и в его рубашке — сразу прошла в спальню.

— Барыш, у тебя есть пожелания по поводу моего наряда?

— Милая, надень то, в чем тебе будет удобно. Что-то спортивное. Мы же хотели пройтись, прогуляться. Но если ты выбираешь между шортами и юбкой, то я за юбочку.

— Мы же потом пойдём в ресторан.

— Я про это и говорю.

— А ещё пожелания есть?

— В каком смысле?

— Например, какие трусы? — и она засмеялась.

— Вот это вопрос.

— А что тебя в нём смущает?

— Меня вообще ничего не смущает. Меня смущает, что ты их собираешься надевать.

Из неё вырвался смешок.

— Пха. Ты такой у меня остроумный. Как скажешь что-нибудь — я не могу просто. Ты видел длину моих юбок? Как можно в них ходить без трусов? Ты сумасшедший?

— Я вообще не понимаю, как в таких юбках можно ходить.

Они весело засмеялись. Он подошёл к ней. Она держалась за дверцы шкафа и изучала ассортимент. Он наклонился, поцеловал её в шею и тихо сказал:

— Люблю тебя безумно. Ты у меня особенная.

Она развернулась и обняла его за шею.

— А ты меня как любишь? С каждым днём сильнее или так же одинаково?

— Та-а-ак... Опять какой-то экзистенциальный вопрос.

— Да вроде простой, — пожала плечами Эврим.

— Ничего не простой. Ладно, собирайся, по дороге порассуждаем.

Они вышли из дома. Она обхватила его руку своими и прижалась щекой к бицепсу.

— Что ты ластишься, как кошечка?

— Не знаю. Такое блаженное состояние, и хочется постоянно прижиматься к тебе. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Мы же с тобой прогуляться хотели, поэтому пойдём длинным путём до моря.

— Хорошо, мне нравится.

— Понимаешь, твой вопрос непростой. В нём ловушка.

— Какая?

— Если я скажу «одинаково» — ты решишь, что чувства застыли. Если скажу «сильнее» — значит, раньше было слабее. И как с этим быть?

— То есть ты не хочешь отвечать?

— Хочу, но честно. Смотри, есть такая штука — платоновская концепция любви. Помнишь, в «Пире»?

— Ты продолжай, я, наверное, вспомню, когда ты начнёшь рассказывать.

— Хорошо. Любовь — это лестница. От влечения к одному телу — к пониманию красоты вообще, а потом — к идее. Я считаю, что мы с тобой уже на верхней ступени.

— Что-то я не поняла. Это ты к чему?

— К тому, что «сильнее» или «слабее» — это про количество. А любовь, когда она настоящая, — про качество. Её нельзя измерить. Она не может становиться больше или меньше. Но она может углубляться.

— Соглашусь.

— Как море, — он махнул в сторону воды. — Вроде оно всегда море, но чем дальше заплываешь, тем вода становится непредсказуемей.

— Любишь ты красиво говорить, — она чмокнула его в руку. — Но знаешь, я хочу тебе вот что сказать. Фрейд это всё опроверг.

— О-о-о, опять твой друг. Он много чего опровергал.

— Он считал, что любовь — это сублимированное либидо. То есть всё, что называют высокими чувствами, — просто переработанный секс. И тогда по его логике любовь не может становиться сильнее. Она может только менять формы, перетекать из одного в другое. — Она многозначительно подняла руку вверх.

Он посмотрел на неё, слегка прищурившись.

— То есть мы сейчас философский спор затеваем, когда просто хотели купаться?

— Ты сам начал про лестницу и идеи.

Он засмеялся.

— Хорошо. Но я возражу Фрейду. Всё, что он говорил, — это, по мне, биология. Про то, как устроен организм. Но есть другие психоаналитики. Например, Фромм.

— Фромм?

— Да, немецкий философ. Он много рассуждал о любви. И утверждал, что любовь — это искусство. Ему нужно учиться, его нужно практиковать. Я с этим очень согласен. Как игра на инструменте. — Он взглянул на Эврим. — Ты же у меня музыкальный человек и должна это хорошо понимать. Ты можешь играть одну и ту же мелодию, но с каждым годом она звучит иначе. Потому что ты сам становишься другим.

— А как у нас с тобой со звучанием? — уткнувшись подбородком в его руку, спросила она.

— О, у нас, Эврим, оркестр! — засмеялся он. — Целый!

— И кто какой инструмент?

— Я, естественно, дирижёр. А ты... ты флейтистка, которая вечно норовит убежать в кусты.

— А-ха-ха-ха! Это очень смешно. Только я не поняла: это комплимент или...?

— Это правда. — Он поцеловал её в лоб. — А если серьёзно, то Фромм прав. Любовь неправильно измерять градусом накала. Это, безусловно, важно, но это какая-то первая стадия. Она измеряется глубиной. Тем, насколько ты готов впустить другого в себя. И сколько готова впустить ты.

Она помолчала, переваривая.

— Скажи, а мы достаточно друг друга впустили?

— Если честно, я считаю, что мы ещё в начале. И это хорошо. Это долгий путь.

Они прошли ещё немного. Он остановился, достал сигарету и закурил.

— Где-то у меня была жвачка... — Эврим стала копошиться в сумке.

— Вечно ты с этой жвачкой, — усмехнулся он, выпуская дым. — Вредная привычка.

— Вредная привычка?! — она вытащила упаковку, сунула одну в рот. — Ты сейчас серьёзно? Тогда ты сейчас образец здорового образа жизни. — Она демонстративно захрустела. — И после неё хотя бы целоваться приятно.

— Давай тогда поцелую свою Güzelim, — он наклонился к ней.

— Не-не-не, фу, фу, фу, — она отстранилась, смеясь, потом вдруг подняла ногу и ткнула пальцем в коленку. — Вот сюда целуй.

— В коленку? — он приподнял бровь. — Вот это честь!

Он чмокнул и оба рассмеялись.

— Итак, продолжим. А твой Фромм... он что о сексе говорил? Всё-таки Фрейд на этом основывал свою теорию.

— Он говорил, что секс — это не цель, а язык. Способ сказать то, что словами не получается. И мне кажется, это очень глубокая мысль.

— О-ха! — Она посмотрела на него с интересом. — Это прям твоя теория. Ты с ним в унисон.

— С ним мне не нужно. Я хочу быть в унисон с тобой. И только с тобой. И это для меня безумно важно. Я думаю, ты это уже поняла.

— Это правда. Ты такой. И это меня очень подкупает. Я правда твоей идеей прониклась. Я так никогда глубоко на эту тему не задумывалась, но рядом с тобой я совершенно по-другому стала и относиться, и открываться тебе... в любви, в занятиях любовью.

— Ты у меня с двойным дном. А может, и не с двойным — тройным, десятерным. Я ещё так много всего не изучил в тебе. Ты сейчас только не обижайся.

— Что такое?

— Ты не хотела, чтобы я вспоминал певицу. Но ведь эти твои фантазии — это же какие-то потаённые вещи в тебе, Эврим. В тебе, понимаешь?

— В смысле? А что, я просто сочинять не могла? Ты думаешь, обязательно, когда человек сочиняет, он именно про себя? Нет же! Вот ты собираешься писать книгу. И что, ты там будешь описывать себя?

— Нет, конечно. Всё другое. Но какие-то сущностные идеи всё равно проскальзывают. И вот в твоей певице проскользнуло что-то от тебя. Неуловимое, очень тонкое.

— И что же именно?

— Это в момент, когда был разговор про страх. Вот здесь, мне кажется, подключилась Эврим. Именно ей стало интересно: в чём разница — бояться и страх.

Она задумалась.

— Не знаю, это сложно. Это какие-то подсознательные процессы. А подсознание мы не очень контролируем. И если следовать твоей теории, тогда что получается? Что ты у меня со странными наклонностями? Маньяк? Что в какой-то момент в писателе проявился Барыш?

— Я не маньяк. Но ты, безусловно, права: там было что-то от меня. Мне тоже интересно постичь эту грань.

— Какую грань?

— Твою, любовь моя, твою! — Он наклонился и быстро поцеловал её в губы. — Меня интересуешь только ты. И вот я всё время думаю о твоём желании, которое не выполнил. Я ведь не исполняю его не потому, что не хочу. А потому что до конца не могу понять: что ты хотела от этой просьбы? И что ты хочешь сейчас? Ведь ты же чего-то хочешь. И когда я это осознаю, я обязательно его сделаю.

— Может быть, сегодня? — игриво вскинула она.

— Ты сумасшедшая? Никаких сегодня. Сегодня только болтаем, обнимаемся и любим друг друга.

— А моё желание — это не про любовь?

— Эврим, не зли меня. Оно, безусловно, про любовь. Но это точно не сегодня.

— По-моему, ты просто боишься его выполнять.

— Эврим, не провоцируй меня.

— Ладно, ладно, хорошо. Давай, умник, будем дальше философствовать. А Сартра ты читал?

— Читал.

— И что-то по поводу его мнения о любви? Он же утверждал, что любовь — это конфликт.

— Такое дело... У всех философов есть правильные мысли. И, безусловно, в этом утверждении тоже есть правда. Две свободы пытаются обладать друг другом, но при этом не хотят потерять себя. Вот ты у меня как раз очень яркое этому проявление. — Он подмигнул.

— То есть ты считаешь, что моя проблема в том, что я боюсь потерять себя? Ты не прав. Я вот сейчас чувствую себя абсолютно потерявшей себя и растворившейся в тебе.

— Хорошо, хорошо. Жизнь покажет. Но я считаю, что это про нас. Про обоих. Объясню. Ты сейчас подумаешь совсем не то.

— Давай, объясняй.

— Вот смотри. Ты всё время хочешь быть свободной. А я всё время хочу, чтобы ты была моей. Это, кстати, классический сартровский треугольник.

— И что в его теории? Какой выход?

— Выхода нет. — Он покачал головой. — Можно только научиться жить в этом конфликте. Не пытаться его разрешить, а сделать творческим.

Она прищурилась и усмехнулась.

— Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что все эти философы просто очень хотели любви, но боялись в этом признаться. Поэтому напридумывали сложных теорий.

Барыш рассмеялся.

— Ты у меня самый прекрасный оппонент. С тобой рассуждать — одно удовольствие. Но мы уже пришли.

Море лежало перед ними ровное, почти без волн, с редкими бликами уходящего солнца. Она сняла одежду, осталась в купальнике и окинула взглядом местность.

— Так всё-таки ты не ответил.

— На что?

— На мой главный вопрос. Любишь сильнее или так же?

— Ох, упрямица моя. Все доводы оказались напрасны. Ты хочешь получить прямой ответ?

— Да.

— Я люблю тебя так же. Как когда полюбил. Но теперь в это «так же» входит всё, что случилось между нами. Каждый день, каждая ночь, каждый наш разговор, каждое путешествие, каждый вздох. Это не сильнее. Это полнее. Понимаешь?

Он наклонил голову и из-под бровей посмотрел на неё. Она кокетливо повела глазами в разные стороны, потом взяла его обе руки в свои.

— Понимаю и не понимаю, любовь моя. Пойдём в то самое море, которое всегда разное, но так сильно всегда влечёт.

Лодка

Они вошли в воду. Море было ласковым. Эврим ахнула от удовольствия.

— Боже, какая тёплая вода, как парное молоко.

Она нырнула первой, Барыш нырнул следом за ней. Вынырнул рядом, тряхнул головой, разбрызгивая воду.

— Как хорошо!

Он перевернулся на спину и медленно поплыл.

— Догоняй.

Она подплыла. Он потянул её и положил на себя, так что её подбородок упёрся ему в живот.

— Ты моя лодка, — тихо сказала она. — Вези.

— Как прикажешь, капитан.

Барыш медленно работал ногами. Она повернула голову и щекой прильнула к его телу, руки расставила, разрезая воду.

— Знаешь, о какой глупости я сейчас думаю? — спросила она.

— Говори.

— Что меня вот так никто никогда не вёз.

— А я никого не возил.

Она щёлкнула пальцами по воде, слегка брызнув на него.

— Значит, у нас с тобой в первый раз у обоих.

— Спасибо тебе, — сказал он, глядя в небо.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она поцеловала его и фыркнула.

Они отплыли чуть дальше от берега.

— Вода создаёт такую невесомость, такую эйфорию. И ты у меня такая лёгкая.

— Ха, это ты сейчас преувеличиваешь, — развеселилась она.

Он приподнял голову и посмотрел на неё.

— Лёгкая в глобальном смысле этого слова. Сколько мы с тобой разговариваем... Я же любитель поговорить. И много с кем разговаривал. И обычно люди либо говорят без умолку, не обращая внимания, интересно ли это собеседнику, либо, наоборот, ждут, что я их буду развлекать своими рассказами. И нет ощущения диалога. Это бывает тоже интересно, но с тобой как-то всё вместе. Ты вроде и не перебиваешь, и не перетягиваешь, и не оцениваешь. Я всегда чувствую, что ты всё слышишь, всё понимаешь. Если не соглашаешься — обязательно аргументируешь. И получается такое ценное, важное общение. Даже не общение, а обмен жизнью, опытом, эмоциями.

— И я! Не могу наговориться с тобой — подхватила она. — Хоть я не такая общительная, как ты. И вообще, наша профессия заставляет часто что-то изображать, скрывать, взвешивать каждое слово, потому что потом его перевернут не в твою пользу. От этого я ужасно устала. А с тобой я купаюсь в беседах. И с тобой... — её голос стал выше и громче, — я могу говорить о чём угодно! О работе, о глупостях, о трусах, о глубоком, о человеческих жизнях, судьбах. Обо всём! — Она хлопнула руками по воде и засмеялась. — Это никогда не бывает скучно.

Он быстро приподнял её и скинул в воду.

— Нам никогда не будет скучно.

Она взвизгнула.

— Ах... Эй! Я не договорила... знаю, что ты никогда ничего из мною сказанного не используешь против меня. И это даёт свободу в разговоре!

Он подплыл к ней и поцеловал.

— Моя солёная любовь. Ну что, давай наперегонки?

— Ты что, какие перегонки? Я за сегодня устала бегать наперегонки с писателем и певицей!

— Я тогда проплыву. Ты не против? Мне нужен марш-бросок.

— Давай. Я полежу на спине. Обожаю. И посмотрю в небо. Ты видишь, в нём уже начинают зажигаться звёздочки?

Барыш резко поплыл, сильно забил ногами, так чтобы её обрызгать.

— Хулиган! — крикнула она ему вслед.

Но он уже умчался.

Италия

Они зашли в маленький ресторанчик совсем недалеко от пляжа. Несколько столиков под тентом, живые цветы в керамических горшках, тёплый свет лампочек на верёвке. Скромно, уютно, по-домашнему.

Им принесли меню на простых листах без обложек. Барыш пробежал глазами.

— Мы же выпьем немного вина? — обратился он к ней.

Она растерянно пожала плечами.

— В таких местах нельзя пить вино из бутылок. Здесь надо своё, домашнее, самодельное. Оно точно будет хорошим, потому что они отвечают за него.

— Мне тогда бокал красного. Ты так всегда объясняешь, что невозможно отказаться.

Он кивнул, сделал заказ, а когда официант отошёл, накрыл рукой её руку.

— Aşkım, знаешь, что я теперь ещё с тобой хочу обсудить? А то у нас столько дел, что мы ничего не успеваем.

Эврим закрыла рот рукой, пряча смех.

— Да-а-а... мы очень заняты... любовью.

Барыш тоже рассмеялся.

— Не только любовью. Давай обсудим мой подарок — нашу поездку в Италию.

— Правда?! Ты правда хочешь это обсудить? — глаза её засияли. — Sevgilim, какой же ты у меня! Я так счастлива!

Она переложила свою руку поверх его и сжала пальцы.

— Ты такой заботливый...

Она расплылась в улыбке.

— Hayatım, обожаю твою улыбку в тридцать два зуба. От неё у меня всё загорается внутри.

Он поднял её руку и поднёс к губам, нежно поцеловал, глядя на неё.

— Так вот, продолжу. Если ты согласна, то мне хочется увидеть самое красивое, крупные города. Венеция, Флоренция, Рим. Как тебе такое?

Эврим оживилась.

— Конечно, очень подходит! Я мечтаю попасть в Уффици. Обязательно. Я до сих пор вспоминаю, как мы с тобой посещали галереи в Париже. А тут — Боттичелли, Леонардо...

— Меня больше интересует, есть ли там кладовые комнаты.

Она опять закрыла рот рукой, пряча смех и смущение.

— Ты невозможный. Почему ты всегда об этом говоришь?

— Каждый говорит то, что ему интересно. Италия — музей под открытым небом. Там скульптуры Микеланджело, Донателло... на каждом углу. А вот в Уффици побывать — это... трип. Я ещё не думал, с какого города нам лучше начать. С Венеции?

— О-о-о, Барыш, оставь это мне! Я всё изучу, всё продумаю, ты не против?

— Я буду просто счастлив.

— Всё нам подберу, выберу, придумаю маршруты, места.

— Ты в этом великолепна, и для меня просто подарок, что эти хлопоты ты возьмёшь на себя.

Он протянул ей бокал.

— За Италию.

Она чокнулась.

— За нашу Италию.

Она наклонилась к нему, и он поцеловал её в губы.

— Я там обязательно найду нам какие-нибудь маленькие остерии, вот такие же, похожие на эту, где мы сейчас сидим. Ведь это так душевно, и ты это любишь. Обычные, семейные, с настоящей итальянской кухней и своей атмосферой.

— И там наверняка будет опять домашнее вино. Но итальянское вино — это итальянское вино! — он закатил глаза, изображая наслаждение. — Там, кстати, обычно играет живая музыка. Будем с тобой танцевать, покорять итальянок. — И подмигнул.

— Убью! — она погрозила пальчиком.

В ответ он снова потянулся к ней, и они поцеловались дольше, слаще.

— Ох... ты меня сейчас так вдохновил, я завтра же начну думать. А на сколько дней мы поедем? Это важно.

— Как ты скажешь. Смотри, пятнадцатого у меня, ты знаешь, важная встреча с Фаруком, а потом нам надо вернуться до начала съёмок. Я думаю, где-то пять дней.

— Поняла, я всё выберу.

Страх любви

Они вышли из ресторана. Вечер уже совсем опустился на набережную. Фонари горели тёплым жёлтым светом. Воздух был прозрачный, и всё небо усыпано звёздами. Он взял её за руку, переплёл пальцы, и они побрели в сторону дома.

Несколько минут шли молча. Потом Эврим вздохнула — глубоко.

— Барыш...

— М-м?

— Когда мы с тобой обсудим, как будем жить, когда переедем в Стамбул и начнём работать? Ведь нам надо это решить.

Он почувствовал, как её пальцы в его руке чуть напряглись.

— Меня так это беспокоит. Я понимаю, что мы сейчас здесь, в Урле, в нашем мире. Нас никто не знает и нам сейчас так хорошо вдвоём.

Он остановился, развернул её к себе, обнял за плечи, притянул близко-близко.

— Эврим, подожди. Ты так всегда об этом говоришь, как будто должен рухнуть мир. — Он говорил тихо, но твёрдо.

— Но я правда не понимаю, как у нас сложится жизнь. Я не представляю уже себя без тебя. И я не понимаю, как нам быть вместе в Стамбуле, пока ты не разведёшься.

— Любимая, я тебя прошу, давай не будем это сейчас обсуждать. У нас такой прекрасный вечер. Обещаю тебе: мы вернёмся к этому разговору после пятнадцатого. Тогда же я еще встречусь с своим адвокатом и приложу все силы, чтобы решить эти вопросы. Всё сделаю так, что ты не будешь переживать. Ты мне веришь?

— Ох, Барыш... — Она прижалась лбом к его груди. — Как бы я хотела верить твоим словам. Но мне так страшно. Я так боюсь, что наша любовь разобьётся о стены реальности.

Он прижал её ещё крепче.

— Мы справимся. Зачем ты накручиваешь себя раньше времени? Ещё ничего не случилось, а ты уже расстраиваешься. Перестань.

— Ладно, хорошо. Пошли домой. Я попробую... как ты всегда говоришь: надо наслаждаться моментом.

Он обнял её за плечо, прижал к себе, и они пошли.

Любовь

Они зашли в дом. Барыш закрыл дверь. Эврим привалилась к стене, прикрыла глаза — усталость после долгого дня, после всей этой игры, после разговоров, после всех эмоций вдруг навалилась на неё.

Он подошёл, взял её за руку и молча потянул за собой — не в спальню, а на кухню. Легко приподнял, усадил на стол, встал между её коленей и обнял бережно, как что-то очень хрупкое.

— У тебя нет сил? — тихо спросил он, уткнувшись носом в её макушку.

— Не знаю... — прошептала она.

Он погладил её по спине, по волосам.

— Ты совсем у меня растрепалась, — сказал он, чуть распутывая пряди.

Она положила голову ему на грудь, и они замерли так на минуту.

— Может, тогда будем спать? — тихо спросил он.

— Как спать?! — она чуть отстранилась и посмотрела на него. — Ты же завтра уезжаешь!

Он улыбнулся, провёл ладонью по её щеке.

— А что ты предлагаешь, моя Kraliçe?

— Я предлагаю? — удивлённо переспросила она, потом взяла его руку и прижалась к ней щекой. — Я хочу всё. — И мило улыбнулась. — Я вся в твоём распоряжении.

Он перехватил её руку и начал целовать каждый пальчик отдельно — сгибы, запястье, то место, где бился её пульс.

— Барыш...

— Что, милая?

— Ты делай, что хочешь. Ты же у нас главный.

Он усмехнулся, не отрываясь от её руки.

— В смысле главный?

— Ну-у-у... — потянула она, и в голосе уже появилась та самая мурлыкающая нотка. — В занятиях любовью. Я буду делать то, что ты скажешь.

Он поднял голову, посмотрел на неё долгим тёплым взглядом.

— Тогда пошли в спальню.

Она спрыгнула со стола, не отпуская его руки, и увлекла за собой.

В комнате Барыш медленно, не говоря ни слова, помог ей раздеться — бережно, словно разворачивая любимую конфетку. Потом легонько, мягко подтолкнул, и она послушно легла лицом вниз на кровать.

Он опустился рядом, провёл ладонью по спине — от шеи до поясницы, едва касаясь. Потом наклонился и начал целовать: плечи, лопатки, каждый позвонок, ложбинку вдоль спины. Гладил бёдра, слегка сжимал ягодицы, снова целовал — нежно, медленно, спокойно.

— Ты такая солёненькая...... Моя fıstığım, — прошептал он.

— Девочка моя любимая, ты меня с ума сводишь, когда ты так покорно лежишь.

Он провёл по её ягодицам и опустил руку ниже, ласково погладил между ног. Она чуть приподняла бёдра. Барыш лёг рядом так, чтобы его губы оказались на уровне её уха, и, не переставая ласкать, зашептал:

— Опять ты вся сразу мокрая. И опять моя лань лежит, ко всему готовая...

Она не издавала ни звука — только дыхание участилось, и тело чуть заметно выгибалось в такт его пальцам.

— Я не могу тебе словами описать, что происходит внутри меня, когда ты такая...

Он медленно, осторожно ввёл пальцы в неё. И она еле слышно выдохнула:

— М-м-м...

— Любимая, я хочу, чтобы ты сказала, что тебе сейчас надо. Что ты хочешь?

Барыш наклонился к её губам, прикоснулся к ним. Его палец вышел из неё и тут же вошёл снова — теперь уже два, глубже. Замер внутри, делая легкие движения. Она опять издала тихий звук.

— Скажи... Скажи мне, что ты сейчас хочешь. — Он чуть усилил ритм. — Прошу тебя, скажи. Я хочу исполнить твоё желание. Что ты хочешь?

Она что-то прошептала едва слышно. Он прильнул ухом к самым её губам.

— Чуть громче, любимая. Я не расслышал.

— Тебя, — выдохнула она.

Он медленно извлек пальцы, снова стал гладить — поднимаясь вверх, опускаясь вниз. Аккуратно раздвинул ягодицы, провёл пальцем, слегка нажимая по центру. Потом опять наклонился, прижался губами к её уху.

— Разрешишь?

— Я давно тебе все разрешила. Делай, что хочешь.

Он прижался губами к её плечу — с благодарностью. Замер, сделав паузу, наблюдая за ней, не убирая губ с тела. А в следующее мгновение резко перекатил её на бок, разворачивая к себе лицом, сгрёб в охапку, прижал, вжал в себя так сильно, что она ахнула от неожиданности. Но он уже впился в её губы — жадно, не давая опомниться.

— Ты же знаешь... знаешь, ты меня с ума сводишь, — выдохнул он, отрываясь на секунду и тут же находя её губы снова. — Когда ты так лежишь... покорная, готовая на всё... я не могу. Меня раздирает.

Руки его блуждали по спине, по бёдрам, по ягодицам — сминали, вжимали, прижимали.

— Я хочу тебя всю, — шептал он между поцелуями. — Хочу мять тебя вот так... сильно. Хочу слышать, как ты стонешь, как ты кричишь.

Она издала тихий стон, закинула голову, подставляя шею.

— Твоя тишина... — он провёл языком по шее, прикусил мочку уха. — Она меня заводит. Ты понимаешь? — голос его стал громче. — Когда ты молчишь и только дышишь... я безумствую.

И тут она взяла его обеими руками за подбородок, открыла глаза и упёрлась лбом в его переносицу.

— Ты... ты бешеный. Ты как хищный зверь на меня накидываешься. Я задыхаюсь. Я не могу ни говорить, ни что-либо делать. У меня сейчас ощущение, что ты меня разорвёшь.

— А так и есть.

Он снова перевернул её на живот и взгромоздился сверху, упёрся членом ей в ягодицы. Губами прошел от плеча вверх и подобрался к уху.

— Останови меня, если что-то будет не так.

Эврим ничего не сказала, но он почувствовал, как её мышцы напряглись.

Барыш сделал несколько легких, едва проникающих толчков и увидел, как она уперлась лицом в матрас, а руками вцепилась в подушки.

Поцеловал в позвоночник, который выпирал на шее, а затем снова перевернул её на спину. Эврим опять этого не ожидала.

— Барыш, что происходит? Что ты делаешь?

— Неужели ты правда думаешь, что я могу вот сейчас так с тобой поступить? Без подготовки, без смазки, без каких-то прелюдий. Просто воспользоваться твоим согласием и сделать что-то, что доставит тебе дискомфорт? Никогда! Слышишь? — Он поцеловал её в губы. А она обвила руками его шею. — Почему ты не возражаешь? Ведь тебе сейчас могло быть больно, неприятно.

Она пожала плечами.

— Ты у меня тоже сумасшедшая?!

Она кивнула и улыбнулась.

— Ещё улыбается этому. Ненормальная!

Он провёл рукой по её груди, животу, опустился вниз.

— Вся мокрая! Вся! — сказал он возмущённо. — Ничего не боится, и всё её возбуждает!

— Не всёё... а только тыы... — растягивая слова, произнесла она.

Быстро устроившись между её ног, Барыш резко вошёл со всей силы, заставив её вскрикнуть.

Он сразу задал жёсткий ритм — толчки, от которых кровать ходила ходуном. Она вскрикивала на каждое движение.

— Да... да... да!

Его дыхание стало рваным и тяжёлым, но он вбивался в неё снова и снова.

— Барыш... не останавливайся! — кричала она. — Да! Да!

Он почувствовал, что ещё немного — и не выдержит. Тогда резко перевернулся на спину, увлекая её за собой. И она оказалась сверху.

— Так... кошечка, — задыхаясь, произнёс он, глядя на неё снизу вверх и поглаживая по бёдрам. — Теперь ты! Двигайся в том темпе, котором хочется тебе... наслаждайся!

Она упала на него, накрывая их лица волосами, как шатром, и жадно поцеловала в губы.

— Ну уж нет! Я буду двигаться в том темпе, которого хочешь ты.

И медленно, дразняще, повела бёдрами — едва-едва. Потом ещё раз. И ещё. Его пальцы стали сжимать её бёдра. А потом она приподнялась почти полностью и вонзилась в него глубоко, до самого основания. Замерла и снова наклонилась, целуя в губы. Она почувствовала, как его тело напряглось.

— Нравится?!

Она двигалась плавно, смакуя каждое мгновение, каждое касание. Смотрела на него — как он сжимает её бёдра, как дыхание сбивается, как замирает на миг, чтобы потом выдохнуть. И он не отводил взгляда.

Она сменила ритм, сделала несколько глубоких движений, принимая его целиком, и замерла, сжимая его внутри. Его голова запрокинулась, пальцы вцепились в её кожу.

— Ты... ты... ты божественная...

В ответ она ускорилась, задвигалась резко, на полную глубину.

— Не останавливайся... — прохрипел он. — Эврим... ты необыкновенная... ты...

Она делала как он и просил. Слова тонули в её стонах. Потеряв всякий контроль над собой и над ним, лишь вела, вела их обоих к пику.

— Самая... самая... — вторил он.

И вдруг — резкий выдох, его руки отпустили её бёдра и бессильно упали на кровать. Они застонали вместе.

Эврим откинулась назад, упёршись ладонями в его колени. Грудь вздымалась часто, волосы разметались по плечам. Бережно опустившись, она прижалась к нему всем телом. Просунула руки ему под лопатки, обняла и прислонилась щекой к его груди. Ноги, согнутые в коленях, лежали по бокам от его бёдер, разместившись на нём целиком — как на острове.

Так лежали, пока его дыхание не выровнялось. Наконец он поднял руки и стал гладить её по спине. Приподняв голову и наклонившись, она коснулась его губ поцелуем.

— Я люблю тебя. Безумно. Ты мой самый лучший.

Барыш ещё не мог говорить — только выдохнул ей в губы:

— А ты моя...

КОНЕЦ.