Пепел.

   Время летело сложно. Мне самой было очень сложно. Первые пару недель я чувствовала, что сдамся и больше не выдержу. Я прибегала со школы, закрывалась в комнате и лежала там. Не кушала, не делала домашку — за что меня отчитывали, а я в ответ спорила. Новая Наташа больше не была той скромной девочкой, та стала более храброй. И хотя я не хотела сильно меняться, оно получалось само.

   Я лежала, лежала, в комнате, не выходила от туда, а еще не открывала шторы. Когда меня не было в комнате — открывала, а когда была — закрывала. Я знала, что он может и будет на меня смотреть, а от этого осознания становилось еще больнее. Мне буквально втыкали самый острый нож в спину.

   А однажды так разрыдалась, что вовсе забыла про это окно. Уселась на подоконник с ногами и плакала, плакала, плакала. Беззвучно и тихо, что бы никто не услышал. Но очень горько, по больному. Слезы у меня были не горячие, они были раскаленные. Так, что я думала, на щеках останутся ожоги.

   «Чем горячее у человека слезы — тем ему больнее».

   Но в тот момент он был там. Стоял там и смотрел на меня. А я не видела сначала. И когда я уже успела побить подоконник, себя, поотягивать волосы — только тогда я поняла, что он меня видит. После порыва подняла голову на небо и увидела его.

   Тогда мне стало еще больнее. Так больно, что слезы потекли еще сильнее. Но я образно их вытерла и окаменевшая слезла с подоконника, моментально закрывая шторку. Сердце тогда колотилось бешено.

   Следующие пару недель были концом октября. На улице уже во всю валялись листья — а у нас под окном во дворе была куча огромных ядрёных красно-желтых клёнов. Все сыпались, а выглядело это жутко красиво.

   Дворники только и успевали это сгребать — и к ним у меня было сожаление. Они так стараются, а получают за это совсем каплю... За то под ногами он хрустел и я один раз на радостях напрыгалась в этой куче листьев, слушая приятных хруст.

   И он тогда тоже меня заметил. Мы переглянулись и я увидела в его глазах сразу кучу чувств — и ненависть, и злость, и гнев, но и нежность. Радость, улыбку. И так тепло от этого стало, но потом я вспомнила, что нельзя подавать вид и мигом вылезла из кучи листьев, шагая в школу дальше.

   Конец октября был красивым. А еще было куча контрольных, которые заваливали меня по полной. К тому времени я уже стала делать какую-то домашку. Контрольных было столько, что я буквально писала по три штуки в день, если не больше. Так было из-за недельных каникул — мы учились по триместрам, и каникулы были часто.

   В итоге я бегала по всем кабинетам, и писала эти контрольные. А однажды Наташа внутри меня закипела...

   Это была география, которую я ненавидела больше всей жизни и самой себя. У нас была контрольная и я проснулась в плохом настроении, так тут еще и она. Сидела молча, никого не трогала, но к контрольной не притрагивалась. Просто не хотела ее решать. Вымоталась.

   А остальной класс писал, будто их все устраивает.

   — Лазарева, ты опять ничего не делаешь? — Нахмурилась учительница и подошла ко мне со злым видом. Я без страха пожала плечами. Мне было плевать, что на меня смотрит весь класс. — Так и будешь всю жизнь неучем! Никакой пятерки тебе в четверти, два! Быстро села за контрольную! — И тогда я вскипела. Она каждый раз находила, к чему придраться, а меня ненавидела больше всего. Не знаю, что ей не понравилось, но мне захотелось поставить тут правосудие.

   — Не буду, — И нахмурилась, складывая руки на груди. Учительница даже растерялась. Обычно ей боялись сказать слова.

   — Ах, не будешь? — Афродита Юрьевна чуть приоткрыла рот от удивления. Её лицо покраснело, словно помидор. — Да как ты смеешь?! Тебе мало двоек, Лазарева?!

   — А вам неуважения? — Ответила я, не убирая грубости. — Я не буду писать вашу контрольную, потому что мне неинтересно. — Я почувствовала на себе взгляды. Пускай смотрят, мне не жалко.

   — Это мы еще посмотрим, кто кому не интересен! — Она схватила указку и ударила по столу. — Иди к директору! Сейчас же! И пусть он объяснит тебе, как нужно себя вести!

    — А вы знаете, как себя вести? — Спросила я наигранно с интересом.

   — Лазарева, быстро к директору, — Пригрозила она мне указкой.

   — Да без проблем, — И улыбаясь, собрала все с парты, махнула Ане рукой, улыбнувшись уже по-доброму, а потом направилась к выходу. Стыдно ли мне было себя так вести? Нет.

   — Лазарева, я сказала, к директору! Дети, сидим тихо, я сейчас провожу нашу королевскую особу, раз она сама не может.

  — До свидания, Афродита Юрьевна, — И, улыбаясь, ушла к директору. Мне не жалко!

    — Лазарева! — Она закричала, но я уже была за дверью.

   В коридоре я глубоко вдохнула и улыбнулась. Мне было так легко, так свободно. Наконец-то я сказала ей все, что думала. Это правильно.

   Я зашла к директору и он вопросительно посмотрел на меня. Я опять пожала плечами, а там и Афродита Юрьевна подоспела.

   — Александр Валерьевич, вот, привела вам на перевоспитание.

   — Себя перевоспитайте, — Фыркнула я под нос, но она расслышала, на что глянула на меня максимально презрительно.

   И еще минут двадцать я слушала то, как плохо я себя веду, а Александр Валерьевич смотрел на нас обеих, пытаясь что-то понять.

   — Хорошо, Афродита Юрьевна, тогда оставьте ее после урока, пускай напишет эту контрольную и идёт дальше, — Пояснил ей он, а я нахмурилась. Не буду я писать ее!

   — Я не буду, — Вставила я свое слово, и оба перевели на меня взгляд.

   — Что значит, не будете, Наталья? — Посмотрел на меня директор, приподнимая очки с носа.

   — Не буду, — Пожала я плечами со спокойным видом.

   И потом я снова слушала лекцию о том, как важны контрольные. Особенно в моем классе. До конца урока я пробыла у директора, а потом, когда мне сказали идти на урок — ушла домой.

   Отчислят меня со школы? Да пожалуйста. Пройду какие-нибудь курсы по рисованию. Или вообще буду торты печь и на них рисовать! Вот это мне максимально нравилось. С этого буду зарабатывать, а там и до квартиры недалеко. Супер. Мне уже не было это важно.

* * *

   Жизнь была абсолютно безразличной. Гибадуллина не интересовало ничего, хотя он даже малейшего вида не подавал.

   Жизнь — стала самой пустой штукой на свете. Все чисто по плану, расписанию. Вставать. В школу. Домой. В зал. На запись ролика. Стрим. Спать.

   После школы он ходил в спортзал — так становилось легче. Но в основном только грушу бил, пока тренер останавливал говоря, что нельзя так себя нагружать — на это было абсолютно до фонаря.

   Дальше на запись ролика. Знакомый Гибадуллина — Эдисон, уже давно предлагал тому принимать участие в съемках роликах, но тот отказывался. А потом, когда было слишком больно — подумал, что это очень даже неплохой вариант.

   И тогда он все-таки согласился. Согласился не по желанию, а просто потому, что хотел убить время. Да и, в моменты съемок все мысли куда-то развивались и становилось полегче. Но думать о своей сероглазке он все равны не прекращал.

  В команде были приятные люди — Ломбарди с Булановым там уже давно были и тоже подбивали Льва на это решение. Там были и некоторые люди из класса — пара девочек, пара парней. Может, чуть больше.

   Даже Липова была — которую он ненавидел из-за того, что она вечно лезла со своими подкатами. Да и, вообще, ее подруга — Полина — травила Лазареву. Милана, кстати, тоже.

   Но потом он подумал, что и Наташа на него поспорила — а это ничем не лучше, поэтому иногда они с Липовой переписывались и общались. Он сначала думал, что она вешается на него, пристаёт, но потом переосмыслил это.

   Парням Липа откровенно не нравилась, а Ломбарди в особенности говорил, что Наташа в миллион лучше, чем Милана.

   У них как-то даже диалог был, через день после из расставания.

   — Ты дурак? — Возмутился Даня с каменным лицом и покрутил у виска.

   — Я? — Выгнул брови Лев.

   — Да ни за что я не поверю, что Лазарева на тебя поспорила, понял? Это самый честный человек на свете, честнее нет. Она даже шоколадку и йогурт не съест, если ее попросишь. Поэтому даже не смей мне что-то о ней говорить, я тебе на сто процентов говорю, у нее что-то случилось, вот, что! — Пригрозил ему Ломбарди, указательным пальцем пригрозив Нугзару.

   Поэтому Даня Липову не любил вообще. И с Наташей до сих пор, кстати, общался, от чего было ужасно обидно. Но он опять делал вид, что все хорошо. Все нормально. Все супер.

   В общем — с каждым днем двоица все чаще и чаще общалась, но Гибадуллин искренне видел в Милане «лекарство». Лекарство от боли. Но любви не чувствовал. Даже одной искорки. А с Лазаревой этих искр было слишком много.

   После записи ролика он проводил стримы — теперь у себя. Популярность в команде дала о себе знать и на его канале, где изначально было сто тысяч человек — в секунду стал миллион, чуть больше. И в голову пришла мысль, что не надо терять эту возможность — он выкладывал видео и к себе, а по вечерам проводил стримы. Конечно, если у него не было заказов на татуировки. А они были часто — в таком случае он просто проводил ночные стримы.

   Желание уйти в нереальный мир — росло. Так хотя бы все не так плохо.

   А после стримов уходил спать, иногда созваниваясь с Липовой. Возможно, между ними и могла бы быть любовь, но ее не было. Не было потому, что сердце было отдано другой, а сердце Миланы было черным. В ней не было какой-то приятной искренности. Той, что была у неё.

   Она была абсолютно серьезной девушкой, которая не понимала, как перед сном можно смотреть мультики вместе с попкорном и котами. Она не понимала, зачем брать, ложиться на асфальт под дождём и кайфовать. Не понимала, зачем собирать листья в зонтик, а потом скидывать на себя.

   И Гибадуллин пару месяцев назад сам бы не понял, если бы не Лазарева. Это Лазарева приучила его смотреть мультики, они ей нравились. Это она ложилась на асфальт и лежала на нем, она прыгала по лужам, не боясь испачкать белоснежную куртку и сапоги. Это она набирала в зонт листьев, что бы Лев снял ее, пока она скидывает их на себя.

   Нет, в Милане не было искр. В ней были принципы. Принципы взрослой зануды, которую волнует внешний вид и то, как она выглядит.

   Лазаревой же было фиолетово на то, как она выглядит. Она могла выйти на улицу ненакрашенная, с растрепанными волосами, мятой одеждой — и при этом была счастливой.

   А у Липовой все было наоборот.

   За это время результаты мамы улучшились с неимоверной скоростью. Её видения постепенно уменьшались, как она говорила, стали менее яркими. Если раньше она наотрез боялась выйти из палаты — сейчас уже начинала гулять.

   Она начала общаться с пациентами, начала увлекаться чем-то — и сейчас ее интересовало творчество — делала всякие безделушки.

   Ее перевели в обычную палату и посещать ее можно было хоть каждый день. Лев лично с ней разговаривал и она правда поменялась. Все изменилось. Ее будто подменили. Чудо ли?

   Но это пока было самым радостным событием.

* * *

   Конец октября выдался именно таким.

   Контрольные я в итоге сдала, но именно ту, по географии, сдавать отказалась.

   Потом мы ушли на осенние каникулы, чему я очень сильно радовалась. И хотя мне все еще было сложно — становилось немного легче. Да, порой (а эта «пора» была часто) мне было жутко больно. Да, я часто плакала, сдавалась, падала, вновь не ела, ничего не хотела и просто лежала в кровати, залипая в потолок, но чувствовала, что потихоньку отхожу. Но это не значило, что мои чувства уменьшались, наоборот. Просто я пыталась терпеть и не сдаваться. Из последних сил.

   Каникулы я провела в одиночестве. Единственным спасением стали Аня и Даня. Я точно понимала, что если бы не эта двоица — я бы скинулась — а в конце сентября такие мысли посещали меня очень даже частенько.

   Мама, Елена Михайловна, Дима с Мишей, и Валентина Семёновна уехали в горы. Мне там очень понравилось в прошлый раз, может, я мечтала туда поехать, меня все звали, но я не поехала.

   Поняла, что не смогу. Поняла, что, если увижу то место — сдамся окончательно. Я знала, что мне бы стало очень тяжело. Тяжелее, чем ранее. Поэтому я осталась дома.

   И сначала и Даня, и Аня, оба, звали меня гулять, но я отказывалась. Наотрез. Они звонили, писали, но я отказывалась. Я не хотела. От того, что я была одна в доме — только с хомячком и рыбками — становилось еще грустнее.

   На третий день каникул я загрустила полностью и стояла, готовила себе яичницу. Пока не услышала звонок в дверь. С какой-то опаской подошла туда и посмотрела в глазок, но никого не увидела.

   Я открыла дверь, огляделась, а потом вздрогнула от резкого звука. Аня с Даней, как оказалось, просто отошли от глазка, а потом подошли сюрпризом и дунули в дуделки. Я сначала испугалась, а потом заулыбалась, прикрывая рот рукой.

   — Натик, если ты думала, что мы оставим тебя одну в осенние каникулы, то ты глубоко ошибалась, — Улыбнулась Аня, проходя в квартиру и налетая на меня с объятиями.

   А потом я увидела Даню, мы пару минут поглядели друг на друга с улыбкой, а потом он раскинул руки для объятий. — Ну иди сюда, Мисс Депрессия, — Улыбнулся он и я на радостях на него налетела.

   Этим двоим я бы могла доверить свою жизнь. И если кто-то мог бы сказать, что мы с Даней переходим грани, ведь у него есть девушка — то мы так абсолютно не думали. И Аня тоже. Мы обсуждали эту тему, она сама говорила, что все хорошо. В общем, мы были реально лучшими друзьями. Чему я была ужасно рада.

   Даня знал о том, что меня шантажировали. Узнал он это немного позже, чем Аня и был зол. Доказывал мне, что это не правильно, что я должна была все сразу рассказать, что так нельзя. Говорил, что я должна была что-то делать, что должна была обратиться в полицию, но я просто чисто физически тогда не могла. Мне было тогда слишком сложно.

   Даня был просто в ярости. Тогда мы сидели у него дома и я даже тогда помню ту бедную грушу, которую он колотил с такой силой, что я боялась, как бы она не упала. Он переживал за нас обоих. И за меня, и за Нугзара.

   Даня был единственным человеком, от которого я что-то узнавала про Нугзара. Но старалась делать это редко, ведь знала, что мою любовь пора заканчивать. Что так нельзя. Что все кончилось и мне надо это принять.

   Еще Даня пообещал мне, что будет молчать и Нугзару ничего не рассказывать. Ему знать нельзя и не надо — я так думала. Станет только хуже. А взамен Ломбарди сказал, что сведет нас ценой жизни. Сказал, что умрет, но сведёт.

   Это же мне говорила и Саша. Она клялась в этом. А еще не просто Саша. Саша Гибадуллина. Я не говорила ей ничего, даже то, что подозреваю. Но она сама поняла. По описанию. Когда я открыла телефон, а на обоях высветилась наша с Нугзаром фотка. Тогда она была в таком шоке, что кричала и ругалась. А когда узнала, что уже давно это подозреваю — кричала и ругалась на меня.

   В итоге все те, кто знали о моей ситуации — а это Аня, Даня и Саша — обещали нас свести и со всем разобраться. Но я не знала, как и что они будут делать. Я была против. Да, я хотела вернуть наши отношения, да, но это же было просто невозможно.

   Даня с Аней пока только думали, что делать, а вот Саша предпринимала попытки. Она все пыталась найти какую-то информацию о Милане. Как говорила «нам нужен на нее компромат». По ее мнению, так бы мы начали шантажировать ее. Но все ее попытки остались без успеха, никаких грехов у Липовой она не нашла и я отговорила ее прекратить такие поиски. Не надо.

   С Аней и Даней мы сидели до вечера. Я точно видела, что они меня развлекают и веселят. Мы играли в монополию и болтали, смеялись, хохотали. Это помогало мне отвлечься.

   А потом они снова ушли я вновь стала «Мисс Депрессией»...