Ритм
Утро. Они позавтракали в тишине. Дима, целуя её в висок, сказал, что у него срочная работа на студии, и ушёл, оставив квартиру наполненной его запахом и тяжёлым чувством незавершённости.
Понедельник. 09:00. Отдел.
— Францевич, это провал, — Лиза вошла в кабинет без стука. — Убийство в Кусково — та же рука. Мы посадили не того. Он ещё на воле.
Кристина, не отрываясь от экрана с отчётом по Буратову, ответила монотонно:
— Основания? На Буратова указывали улики. Совпадение признаков — не основание для пересмотра.
— Оно и есть основание! — Лиза ударила ладонью по столу. — Это серия!
— Найди материальную связь между делами, а не эмоциональную, — холодно парировала Кристина, поднимая на неё взгляд. — Или предложи конкретную фамилию. Пока их нет.
Лиза, сжав губы, вышла, хлопнув дверью. Кристина отвернулась к окну. В голове, поверх служебных формулировок, звучал голос Димы: «Дело-то уже закрыто... Сидит за дело». И его пустой, отстранённый взгляд.
Вторник. 11:45. Лаборатория.
Результаты пришли в середине дня. Отпечатки на телефоне жертвы из Кусково. Основные — принадлежали погибшему, Константину М. И ещё один набор. Чистый, чёткий. Идентифицирован по базе: Ицков Дмитрий.
В глазах потемнело. Блять.
12:00. Допросная. Телефонный звонок.
— Здравствуйте, Дмитрий. Криминалист Францевич. Ваши отпечатки обнаружены на телефоне Константина Мельникова. Вы подтверждаете знакомство?
В трубке — лёгкое, деловое удивление.
— Константин? Да, конечно. Мы виделись в тот день. Курили, говорили о проекте. Мой телефон сел, я свой номер с его искал... в мессенджере. Что с ним?
— Константин Мельников убит. Где вы были в ночь с среды на четверг?
— В студии. С Жорой. Весь вечер и до утра. Пишем материал. Жора подтвердит, есть рабочие файлы с таймкодами. Вам предоставить?
Голос был ровным, открытым. Слишком правильным. Кристина механически записала данные для проверки алиби.
— Предоставьте. Мы свяжемся.
Она положила трубку. Алиби было проверяемым, цифровым, почти железным. Но отпечатки были фактом. И его спокойствие — пугающим. Она сидела, глядя на стену, и в её сознании, поверх схем и протоколов, чётко и ясно, как приговор, вставали два образа: пустое лицо в ванной комнате и улыбка Димы за утренним чаем. Они начали сливаться в одно целое, и это целое смотрело на неё глазами, в которых не было ничего человеческого.
17:00. Сообщение всплыло на экране, когда Кристина пыталась сосредоточиться на отчёте. Текст был длиннее, обдуманнее.
«Кристин, я вижу, как ты смотришь на меня. Ты думаешь, что это я. Потому что я не рву волосы и не плачу. Но я уже пережил смерть близких. Я научился жить с этой пустотой внутри, и она не кричит, она молчит. Я не могу дать тебе ничего, кроме правды и своих доказательств. Прости, что заставляю тебя сомневаться. Я жду у твоего отдела. Если не придёшь — пойму. Дима».
Текст был не оправданием, а признанием в чём-то большем. В какой-то боли, которая сделала его таким — спокойным до неестественности.
17:25. Она вышла из отдела. Он сидел в машине.
— Ну, привет, — бросила она, отводя взгляд в сторону.
— Я не лгу, — сказал он тихо
— Всё, что я говорил - правда.
Её сдержанность дала трещину.
— А зачем тогда это сообщение? Ты думаешь, я тебя подозреваю? Я отмазываю тебя на каждом совещании! Я закрываю глаза на твои отпечатки, на твоё странное спокойствие! А ты... ты сам пишешь мне такое, будто подбрасываешь улики! Может, Лиза права, и тебя нужно гонять в допросной до тех пор, пока...
— Пока я не сознаюсь? — он закончил за неё, и в его голосе впервые прозвучала усталость, а не холод. — Ты думаешь, я убил Серёжу? И Костю? Ты в своём уме, Кристина?
— Я читала! — вырвалось у неё, голос сорвался на шёпот, полный ярости и страха. — «Вайперр рассыпались... Сережа — грязь». Это ты писал. А через две недели его нашли мёртвым!
Он закрыл глаза на секунду, будто собираясь с мыслями.
— Да. Мы поругались. Сильно. Он перешёл черту. — Он открыл глаза, и в них была не злоба, а какая-то старая, выцветшая боль.
— У меня была девушка, давно. Женя. Она после расставания осталась в нашей тусовке, помогала. А он... он трахнул её в гримёрке на моих глазах. Не из-за желания. Чтобы унизить. Чтобы показать, что всё, что мне дорого, он может взять и испачкать. Мы подрались в Казани так, что нас разнимали.
Но убить его? — Он покачал головой, и это движение было искренним, почти потерянным.
— Это всё равно что отрезать себе руку. Мы были одним целым. Даже ненавидя друг друга.
Он говорил не как преступник, оправдывающийся. А как человек, объясняющий непостижимый закон своего мира. Его спокойствие теперь казалось не пустотой, а глубочайшей, смертельной усталостью. Пепелищем, на котором ничего не растёт.
— А кто тогда? — прошептала она, и в этом вопросе уже не было обвинения, а была растерянность.
— Не знаю. Честно. Я дал тебе всё, что у меня было — про Буратова. — Он шагнул ближе, но не для того, чтобы коснуться её.
— Но он для меня не умер, понимаешь? Пока звучат наши песни — он здесь. Поэтому я могу говорить о нём без истерик. Он не в земле. Он — в каждой строчке, которую я пишу теперь.
В его словах была своя, изломанная, но железная логика. Логика артиста, для которого творчество — способ бессмертия. И ей хотелось верить. Отчаянно, до боли хотелось верить, что этот спокойный, странный человек с глазами цвета ночи — не монстр, а просто такой же сломленный, как она, только иначе.
— Нам нельзя видеться, — слабо сказала она, глядя на лобовое. — Весь отдел уже шепчется. Думают, я покрываю тебя.
Он мягко, почти невесомо приподнял её подбородок, заставив встретиться взглядом.
— А что для тебя важнее? Их шёпот за спиной или то, что происходит здесь? — Он не ткнул пальцем в её грудь, а просто посмотрел в её глаза. — Выбор всегда за тобой.
Звонок от контакта «Папа» разрезал тишину салона, как нож. Мелодия была детской, смешной.
— Да, пап, привет! — её голос автоматически заиграл лёгкие, дочерние нотки, но внутри всё сжалось.
— Доченька, — голос отца был мягким, но в этой мягкости тонула сталь. — Мама говорит, что в твоём отделе пошли разговоры. Будто ты... слишком близко сошлась со свидетелем по делу, которое ведёшь. Это правда?
Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мама говорит. Мама-следователь. У неё свои источники. Свои глаза.
— Нет, то есть... мы просто пересекались, пап. Он — друг погибшего. Я провожу опрос, — слова липли, звучали фальшиво даже в её ушах.
— Пересекались в кафе поздно вечером? — отец не повышал тон, но каждый вопрос был точным ударом. — Дочь, ты же понимаешь, как это выглядит? Это может разрушить твою карьеру. И не только карьеру.
Пауза. В трубке послышался вздох.
— Послушай. Пока Гришин не вернулся... может, стоит быть осторожнее? Видеться там, где... тебя не узнают. Ради твоего же блага.
Его слова не звучали как забота. Они звучали как инструкция. Чёткая, продуманная. «Там, где тебя не узнают». Будто он знал, что они уже встречались. Будто... одобрял это, но требовал конспирации.
— Мы просто друзья, — повторила она слабее, глядя на профиль Димы, который сидел неподвижно, глядя в лобовое стекло, но, несомненно, всё слышал. — И почему я должна прятаться? Я же не делаю ничего плохого! Я раскрываю дела!
— Раскрываешь, — он согласился, и в его голосе появилась странная, почти горделивая нотка. — Слышал, Буратов получил свой срок. Твоя работа. Горжусь тобой. Но карьера — это не только раскрытия, дочка. Это ещё и репутация. Решай сама. Ты взрослая.
Он сделал паузу, и тон сменился на тёплый, домашний.
— Когда-нибудь заедешь? Чайку попьём. Может, с тем самым... другом познакомишь. Интересно же.
«Познакомишь». Это прозвучало не как вопрос, а как... одобрение. Как будто он хотел этой встречи.
— Нуу... с другом познакомить — это вряд ли, — она засмеялась, но смешок вышел нервным. — А на чай приеду. Обязательно.
Связь прервалась. Она опустила телефон на колени. В салоне воцарилась гулкая тишина.
— Твой отец... — медленно начал Дима, всё ещё глядя вперёд. — Он... бизнесмен, говорила?
— Да, — прошептала она.
— И он в курсе... про нас?
— Похоже, что в курсе про всё, — ответила она, и её пронзила странная мысль. Чистая, как осколок стекла. А что, если этот звонок... не предостережение? А что, если это... направление? Одобрение свыше. Будто её отец, всегда желавший видеть её в системе МВД, но на своих условиях, теперь видел в Диме... полезный актив? Или часть какого-то своего, большего плана?
Она посмотрела на Диму. Он повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах не было удивления. Было понимание. Глубокое, мрачное понимание.
— Мир тесен, — тихо сказал он. — И полон странных совпадений. Правда?
Он завёл двигатель. Машина тронулась с места, увозя её от этого разговора, который поселил в ней не страх разоблачения, а куда более страшное чувство — что все ниточки, всё это безумие, может, ведут не в никуда, а в одно-единственное место. И её отец, с его грустным голосом и гордостью за раскрытое дело, может находиться где-то в самом начале этой паутины. Или в самом её центре.
***
Кристина закрыла дверь квартиры, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. Тишину нарушали только звуки — урчание кота, встречающего её у порога, и постукивание когтей собаки по паркету.
Люди — всего лишь животные, которые научились врать, — промелькнула мысль, горькая и уставшая. Она провела ладонью по спине кота, чувствуя под пальцами ровное, спокойное дыхание.
Вибрация в кармане джинсов вырвала её из оцепенения. Она вытащила телефон. На экране — несколько сообщений подряд.
Дима: Завтра заеду за тобой, будь красива, съездим, покушаем, поговорим о чем-нибудь.
Словно ничего и не было. Ни подозрений, ни трупа в лесу, ни её сломанных ночей. Обычное свидание.
Дима: А ещё поедешь со мной на выходных на концерт, тут, в Москве. Посмотришь какого это..
Шаг в его мир. Шумный, публичный, полный чужих глаз. Вызов.
Она ответила, почти не думая, следуя за острым, колючим чувством внутри:
Она: Концерт после смерти Сережи? Фанатам норм вообще?
Проверка. Укол. Хотела увидеть, дрогнет ли он.
Ответ пришёл почти мгновенно, сухой и деловой:
Дима: У меня контракт, билеты куплены, отменить уже ничего нельзя.
Никаких эмоций. Только факты. Жизнь, смерть, шоу-бизнес — всё идёт своим чередом. В этой безжалостной практичности было что-то пугающе честное.
Следующее сообщение было указанием, почти приказом:
Дима: Позвонишь за часика два до того, как будешь готова, заберу.
Он не спрашивал. Он знал, что она пойдет.
Кристина посмотрела на своих питомцев, на их безмятежные морды. Потом — на телефон, на эту цепочку сообщений, которая тянула её в трясину, где всё было перевёрнуто с ног на голову.
Она набрала коротко, сдавленно:
Она: Okeyyyyy.
И отправила. Пять букв «у» в конце выглядели как жалкая попытка сделать вид, что всё легко и просто. Она отложила телефон, прижалась щекой к тёплой кошачьей спине и закрыла глаза. Завтра она наденет что-нибудь красивое. Потому что иногда единственный способ не сойти с ума — это продолжать играть в нормальную жизнь, даже когда все правила уже давно сгорели.