Память
Работа по новому убийству топталась на месте. Вызывали на допросы всех подряд — друзей Кости, соседей, случайных знакомых. Протоколы множились, а зацепок не было. Кристина механически ставила подписи, её мысли были где-то далеко. Её мать, начальник отдела, сняла с неё часть оперативных поручений — формально «из-за загруженности», но их редкие взгляды пересекались в воздухе, полном невысказанного: «Ты тонешь. Я вижу». Кристина отводила глаза.
Он перевёз часть вещей. Не много — чёрные футболки, пару курток, ноутбук и гитару. Они поселились в её уютной, теперь уже тесноватой двушке. Коты, обласканные брендовыми подарками, всё ещё смотрели на него с холодным любопытством, но уже не шипели. Он стал частью пейзажа. И это было страшно. Страшно, потому что привычно. Потому что в этой бытовой близости терялась грань, где кончался он и начиналась её иллюзия о нём.
Пятница. Завтра концерт. Всю неделю она готовилась к нему с истеричным, болезненным тщанием. Выбирала наряд. Заставляла Диму стричься и бриться, выскабливая из него тень усталости и горя. Она играла в дом, в семью, в нормальную девушку, которая едет на концерт к своему парню-артисту. Играла так яростно, что почти начала верить. Почти. Где-то в глубине, под слоем нового платья и предвкушения, сидел холодный, профессиональный взгляд: Зачем ты это делаешь? Что ты хочешь от него увидеть?
Она позвонила Эльвире и потащила её в ЦУМ. Шоппинг был не радостью, а ритуалом заполнения пустоты. Она скупала вещи от Сан-Лорана, Диора, Шанель с автоматической, почти агрессивной легкостью, как будто каждая сумка, каждая пара туфель была кирпичиком в стене, отгораживающей её от чего-то настоящего. Она мечтала о Париже, о неделе моды — о мире, где всё — лишь красивая поверхность, где нет вскрытых трупов и липких намёков. Но вместо Парижа у неё был концерт в московском клубе. И парень, чья душа была заштопана такими швами, что она боялась к ним прикоснуться.
Вечером она подарила ему очки — красные, кричащие, SL 98. Дорогие, безупречные. Он улыбнулся, сказал «спасибо», но в его глазах, когда он смотрел на неё, мелькнула не радость, а что-то вроде жалости. Он видел её попытку купить нормальность. И, кажется, прощал её за это. Ночью она дефилировала перед ним в новых вещах, а он смотрел, как на завораживающее, печальное шоу. «Почему ты не модель?» — спросил он.
«Ростом не вышла», — отшутилась она.
День концерта. Он был странно подавлен. Впервые попросил её о чём-то личном, почти детском: «Сделай себе макияж со стразами, как у клоуна.. Ну как я крашусь!» Она кивнула, а он, не дожидаясь вопросов, пробормотал:
«Первый концерт без Серёжи. Мы созданы быть вместе».
И ушёл. «Созданы быть». Не «были». «Быть». В настоящем времени. Для него эта связь не прервалась. Это было не горе. Это была ампутация живого органа. И он шёл на сцену с открытой раной.
20:00.
Зал взорвался рёвом. Она стояла в толпе, и её била нервная дрожь. Фанаты орали, прыгали, их лица были искажены восторгом.
«Вот так просто забыть и радоваться?» — пронеслось у неё в голове. И тут же пришло леденящее понимание: они и не забывали. Они пришли не несмотря на смерть, а из-за неё. Смерть сделала этот концерт обрядом. Кай.. Его речь о памяти, о том, что «Сережа делал для того, чтоб у вас было вдохновение жить», была не лицемерием.
Она ловила на себе любопытные взгляды, шепот: «Кто это?». Отвечала «подруга», чувствуя себя незваным гостем на чужих похоронах-праздниках.
Рядом стояла Эрика, бывшая Серёжи, с лицом, окаменевшим от горя и какой-то фанатичной решимости.
«Это память о нём, — сказала Эрика, не отрывая взгляда от сцены. — Для него концерт был жизнью».
И Кристина вдруг поняла: Эрика пришла не за музыкой. Она пришла умирать вместе с тем, что от него осталось.
Кай пел песни Серёжи. Его голос ломался на знакомых строчках. Ему было неудобно, больно, но он делал это. Не для денег, не для контракта. Он делал это, потому что это был единственный допустимый в их мире способ скорбеть — превратить боль в спектакль. И публика принимала эту жертву, этот странный танец на костях.
В тот момент Кристине окончательно стало плевать на дело, на улики, на свой долг следователя. Всё это казалось мелким, бессмысленным бюрократическим копошением на фоне вот этой первобытной, животной правды, которая разворачивалась перед ней.
Она не хотела больше раскрывать убийства. Она хотела понять закон этого мира. Закон, по которому жил Дима. Где смерть — не конец, а переход в другой мир. Где любовь и предательство сплетаются в один неразрывный узел. Где ты можешь целовать человека, в которого влюблена, и в то же время с холодным ужасом осознавать, что не знаешь, кто он на самом деле: жертва, палач или просто ещё один потерянный зверь, ищущий тепла в чужой берлоге.
Концерт затихал. Толпа, охрипшая и просветлённая, медленно растекалась. Кристина стояла на месте, глядя на пустующую, залитую потом и энергией сцену.
И выхода, похоже, не было. Оставалось только идти дальше, вглубь, навстречу тому, что кричало в тишине между тактами и пряталось за стёклами его новых, красных очков.