Тайна штата Оклахома [18+]

Это не был взрыв в привычном смысле. Не было огня, не было ударной волны. Это был взрыв реальности.

Мир за пределами растянувшегося сознания Дэвида рассыпался на миллиарды фрагментов, а затем собрался заново, но в искаженной, невозможной конфигурации. Камень церкви Святого Иакова запел тонким, стеклянным голосом. Фосфоресцирующие шесты на площади не погасли — они обратились в черные дыры, всасывающие в себя свет и звук. Небо, черное от облака-проекции, покрылось паутиной багровых, пульсирующих трещин, словно кто-то ударил молотом по хрустальному куполу.

Голос, заполнявший его существо, не ревел от ярости. Он... сжался. Словно гигантский зверь, получивший крошечный, но невероятно болезненный укол в самое чувствительное место. В нем не было боли, которую мог бы понять смертный. Было оскорбление. Глубокое, космическое оскорбление от того, что пылинка, которую он уже считал частью себя, внезапно укусила его.

...НАКАЗАНИЕ...

Это слово прозвучало не как угроза, а как констатация факта. Как закон физики.

Дэвид не видел и не слышал. Он чувствовал. Он чувствовал, как несокрушимая воля, в тысячу раз превосходящая все, что он мог себе представить, обрушивается на ту крошечную искру его «я», что посмела отказаться. Она давила на него, не пытаясь сломать, а пытаясь... стереть. Сделать так, чтобы его никогда и не было.

И в этот момент его ненависть, его ярость, его упрямое «нет» — все, что он вложил в свою атаку, — оказалось ничем. Песчинкой, брошенной в жерлов вулкана.

Он проигрывал. Его индивидуальность растворялась в этом океане древней, безразличной воли, как крупица соли в воде.

И тогда вмешалась Элоиза.

Ее разум, острый и яростный, вонзился в пространство между ним и Голосом. Она не пыталась его спасти. Она пыталась перехватить контроль.

«НЕТ!» — ее мысленный крик был полон неистовой жадности. «Он МОЙ! Его сила должна течь через МЕНЯ!»

Она атаковала Голос. Не из неповиновения, как Дэвид. Она атаковала его, как хищница, пытающаяся отнять добычу у более крупного зверя. Ее воля была стальным копьем, направленным в самую суть проецируемого сознания.

И это сработало. На микросекунду.

Голос, сосредоточенный на уничтожении досадной аномалии по имени Дэвид Батт, отвлекся. Давящая сила, стиравшая Дэвида, ослабла. Но лишь для того, чтобы обрушиться на Элоизу.

Она приняла удар на себя. Дэвид почувствовал, как ее гордое, тщеславное сознание сгибается, трещит и... ломается. Не уничтожается. Ломается, как хрустальный бокал. Он уловил обрывки — дикую боль, шок, ослепляющую вспышку понимания всей глубины своей ошибки, и наконец — бездонный, всепоглощающий ужас.

...НАГЛОСТЬ... БУДЕШЬ... ПРИМЕРОМ...

Физический мир содрогнулся. Станок, на котором был распят Дэвид, затрещал. Металл скручивался, как бумага. Кристаллы, питавшие сеть, один за другим взрывались, осыпая все вокруг осколками, которые не отражали свет, а поглощали его.

Дэвид упал на каменные плиты, освобожденный из разваливающихся тисков. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в исковерканное, пульсирующее небо. Его тело было цело, но разум был изранен, опустошен до дна. Он был пустой скорлупой.

Рядом с ним, на ступенях, билась в конвульсиях Элоиза Моррисон. Из ее глаз, носа, ушей текла черная, густая жидкость. Ее тело неестественно выгибалось, кости хрустели. Она не кричала. Она издавала звук, похожий на треск ломающегося льда.

Голодные на площади метались в панике. Одни рассыпались в прах, другие, обезумев, набрасывались друг на друга, разрывая хитиновые оболочки когтями и зубами. Сеть, созданная Элоизой, рушилась, и их связь с источником силы рвалась, вызывая ментальный шок, который сводил их с ума.

Над церковью черное облако начало сжиматься. Багровые трещины на небе сходились к одной точке. Голос уходил. Но не из-за поражения. Из-за потери интереса. Наказание было приведено в исполнение. Аномалия (Дэвид) была нейтрализована. Наглая пылинка (Элоиза) уничтожена. Игра закончена.

Давление спало. Воздух снова стал просто воздухом, хоть и пропахшим гарью и смертью. Фонари на улицах, те, что еще работали, перестали мигать. Электроника города вздохнула с облегчением.

Дэвид лежал на холодном камне и смотрел, как облако окончательно растворяется, оставляя после себя лишь обычную, грязно-серую ночь. Тишина, наступившая после ухода Голоса, была оглушительной. В его собственной голове тоже была тишина. Ни Шепта, ни Голоса. Ничего. Лишь пустота.

Он попытался пошевелить рукой. Получилось. Медленно, с невероятным усилием, он поднялся на локти. Его тело болело, но это была знакомая, физическая боль. Раны никуда не делись. Лихорадка тоже. Но он был... свободен. Ценой полного опустошения.

Он посмотрел на Элоизу. Конвульсии прекратились. Она лежала неподвижно, ее глаза, все еще ярко-зеленые, были широко открыты и смотрели в небо с выражением вечного, леденящего ужаса. На ее лице застыла гримаса, в которой смешались боль, осознание и нечто, похожее на безумие. Она была мертва. Но не просто мертва. Она была... стерта. Изнутри.

Он встал, шатаясь, как пьяный. Он обошел церковь. Голодные, те, что уцелели, исчезли, растворились в тени, как и положено ночным кошмарам. На площади валялись обломки шестов, клочья чего-то темного и липкого. И тела. Несколько тел горожан, погибших в начале жатвы. Они были так же пусты, как и та собака на перекрестке.

Он спустился со ступеней и пошел через опустевший город. Окна были темными, двери заперты. Но он чувствовал на себе взгляды. Испуганные, полные ужаса взгляды тех, кто пережил эту ночь, запершись в своих домах. Они видели его. Видели, как он шел к церкви. Видели, что произошло потом. И теперь они видели, как он возвращается. Единственный выживший.

Он дошел до окраины и свернул в лес, по направлению к охотничьему домику. Ему не было дела до их страха. Ему не было дела ни до чего.

Он был пуст. Победа, если это можно было назвать победой, не принесла облегчения. Она принесла лишь тишину. И в этой тишине не было ничего. Ни ярости, ни цели, ни даже страха. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

Он добрел до домика и рухнул на пол, не в силах сделать ни шагу дальше. Он лежал в темноте и смотрел в потолок, по которому ползали тени от луны, пробивавшейся сквозь разбитое окно.

Он выиграл. Он выжил. Он сохранил себя. Но что осталось от него самого? Кто он теперь, без своей ненависти, без своей войны?

Ответа не было. Была только ночь, тишина и холодный камень обсидианового кинжала, все еще зажатый в его онемевшей руке. Единственный трофей с поля боя, который ничего не значил.