Педагог

  Примерно так прошла неделя в середине сентября, а потом ещё одна, пока не настало второе октября. В этот день Морошка спала в его постели, и по его просьбе заснула ночью, проснувшись где-то в десять часов утра. Ещё вчера, она знала, что было начало октября, а завтра - её день рождения.

    В этом году стало ясно, что не будет того праздника, что был в детстве. Не будет мамы, которая скажет, какой же взрослой она стала, не будет той детской радости, не будет накрытого стола, где каждое блюдо приготовлено с любовью, этого не будет, и уж точно нельзя сказать, увидит ли она вообще мать. 

     Встав с постели, она уже рутинно почистила зубы, умылась, причесалась, но захотелось как-то что-ли по праздничному одеться, вернуться хоть чуточку в детскую нормальность прошлого. Она снова вернулась в спальню Демида, достав из шкафа розовую майку и джинсовую юбку выше колена, на которой был бантик. 

     После чего направились в ванную, где заплела два хвостика, смотря на себя и вспоминаю, как проходил день рождение в детстве... Это вновь заставило её вспомнить о матери, о доме, о реальной свободе. Морошка пошла на кухню, где увидела на столе в тарелке два бутерброда, которые Демид похоже не успел съесть, и приготовив себе чай села за стол.

—С днём рождения, Морошка...

      Напевала себе под нос девчонка, стараясь пародировать голос мамы, что напевала дочке это каждый год. Кареглазая девчонка даже слегка всплакнула, но поедала завтрак.

    Позавтракав она пошла в залу, где устроилась на диване, вновь переключая телеканалы, с мыслями, как бы этот день прошёл если бы она всё же была дома с мамой... 

    Спустя несколько часов раздался щелчок замков двери, откуда послышался до боли знакомый голос:

—С днём рождения, Мори!

      Говорил её насильник, появившись в зале перед нею с тортом в пачке. Морошка же, лишь вздрогнула, будто бы теперь слова "с днём рождения" лишь просто слова, без значения. 

—Какая же ты стала взрослой, тебе уже 15 лет... Ты всё ближе к тому возрасту, когда выйдешь за меня замуж.

      Говорил он с улыбкой на губах, и что-то ёкнуло в груди Морошки. Она будто бы видела другую картину, отец приходит с работы, тоже с тортом в руках, всё с "такой же" тёплой улыбкой, подсаживается рядом, и говорит: "ты так выросла, совсем скоро и взрослой станешь, школу закончишь! "

    У девочки вот вот бы пошли из глаз слёзы, но чтобы они не выбежали из глаз она просто с фальшивой улыбкой кивнула насильнику. Он сел рядом, притянув девчонку к себе и коснулся губами её щеки, поглаживая по талии. Морошка же, прижалась к нему, проговаривая про себя: "хотя-бы он знает, что у меня праздник, хотя-бы он рядом". 

—Тебе идут эти хвостики.

      Говорил мужчина, властно перебирая волосы в пальцах.

—Рада, что тебе нравится...

      Вновь пошла по его сценарию девчонка, проговаривая то, что по её мнению желает услышать он.

—Видишь пакет возле торта?

      Спросил он, смотря в коридор.

—Вижу...

      Ответила она, смотря в коридор, куда смотрел и он, следуя за его взглядом.

—Иди глянь, что там.

      Сказал он, отпустив девочку из своих рук, она же, спустилась на колени на липкий пол, её сердце ёкнуло от предвкушения чего-то, что могло быть только её, шурша руками в пакете, достав радио, что было украшено наклейками с Хэллоу Кити. Странное, детское украшение, казавшееся неуместным и чужим.

—Нравится?

      Послышался голос со спины. 

—Нравится... 

—Скажи, прикольно я украсил его наклейками?

      Спросил он с неким волнением. 

—Я покажу, как правильно подключаться к музыке или чему-то другому. 

    Морошка чувствовала, что должна была как-то по другому ответить, как в детстве, когда отец что-то дарил, она целовала его в щеку, в качестве благодарности. Так она поступила и с Демидом, на что он тихо, насмешливо посмеялся, словно она была забавным зверьком, которого он обучил новому трюку.

—Буду делать нам чай, и разрежу торт, ты ещё чуть-чуть в зале посиди, хорошо?   

      Попросил голубоглазый мужчина, шагая на кухню, взяв из коридора торт в пачке.

    Морошка села на диван снова, рассматривая подарок в руках. Она стучала по кнопкам, гладила наклейки, пока не включила само радио, включив по всей видимости новости. Демид из-за звука из радио пришел к Морошке, в руках его был нож, измазан в креме.

—Ну я же вроде бы сказал, без моей помощи первое время ничего в нём не тыкать.

      Сказал он нажав на какую-то кнопку, и радио прекратило играть. 

—Хорошо, я понял, ты ждать уже здесь не можешь, идём на кухню...

      Раздраженно, почти нетерпеливо сказал он, будто она была домашним животным, которое он вынужден был вести, взяв её за руку и повёл на кухню, усадив её за стол. Демид положил кусок на тарелку, поставив его прямо перед Морошкой, положив так же и вилку, а затем и чашку чая. Мужчина устроил точно такой же порядок и для себя, сев напротив девочки, вилкой отделив кусок торта и положил его себе в рот, пережовывая.

—Как тебе такой праздник, Мо?

      Спросил он.

—Нормальный...

      Ответила девочка, жуя кусок торта, вкус которого казался ей пресным, как и весь её "праздник"

—Что-то тихо... Давай всё же включим твоё радио?

      Спросил он с улыбкой на лице. Морошка кивнула, вернувшись к дивану в зале, где и лежало радио. Она принесла его на кухню, Демид стал тыкать по кнопкам, покуда не заиграла музыка. Морошка всё же жила в воспоминаниях детства, где она праздновала день рождения с мамой... И она решила спросить:

—Демид, как твой день рождения в детстве проходил?

    Мужчина сжал губы в трубочку, после чего сказал:

—Ну как... Как у всех. Ждал этого дня потому что в этот день мне покупали то что хотел весь год. Ну, телефон там и тому подобное... Особо стол не накрывали, потому что не на кого было, друзей приводить мне нельзя было. Вот примерно как твой день рождения проводим, таким и мой в детстве был.

    Он рассказывал об этом смотря куда-то вдаль, спокойным тихим голосом, а Морошка старалась слушать его внимательно, будто бы больше ничего подобного никогда не услышит.

—У меня день рождения проходил со столом, с друзьями, родителями... Ну, как у всех можно сказать.

      Со смешком сказала шатенка. Демид взъерошил ей волосы, смотря в окно, за которым уже было темно. Когда тарелки стали пусты, как и чашки, Морошка положила их в раковину, собираюсь помыть, в то время как Демид сказал, что этого пока делать не нужно, и пошёл в ванную мыться. 

    Она вновь осталась одна, и пошла к зеркалу в комнате демида, где сняла два хвостика, смотря на себя будто бы выросшую из всего детского уюта, из маминого дома, из маминой любви... Она ощущала, что смотрит не на себя повзрослевшую, а на человека, который просто уже и позабыл голос мамы и родной дом.

                                                                                    ***

      В тот вечер после того как русоволосый мужчина вышел из ванной, девочка пошла мыться сразу же после него, взяв с собой нижние бельё и белую обтягивающую майку. Снимая с себя ту розовую майку и джинсовую юбку, она вновь чувствовала, что детскость и беззаботность покинула её, оставив только обнажённую травмированную фигуру. 

      Даже вода под краном будто бы лилась сквозь неё, будто бы оставляя болючие следы, которые никогда не пройдут... Выйдя из ванны, Морошка вернулась в комнату Демида, где он что-то тыкая в телефоне и лёжа в одних трусах на кровати, накрывшись одеялом почти что засыпал. Девочка почти без шумно, чтобы его не будить легла к нему, уткнувшись головой ему в плечо. 

      Грубой рукою он гладил её по голове, его пальцы ощущались тяжёлыми, как удары, но для неё это было проявлением его благосклонности, как поглаживание покорного животного. А почувствовав его губы, что касались лба, она и обняла его, будто бы он мог спрятать от неё абсолютно всё, даже её мысли, даже её саму, поддавая с каждым разом всё новые подчинения. Девочка же была вынуждена воспринимать этот жест как проявление заботы и любви, потому что он внушил ей, что это и есть любовь.

         Месяц прошёл как и другой - ничем не отличался, разве что незначительными разгововарми между ними, не более того. Но вот наступило 23 октября, Демиду исполняется 27 лет. В этот день он как всегда был на работе, Морошка проснулась от лучей солнца, что слепили глаза, и встала уже обыденно с постели, умывшись причесавшись в ванной, сидя на кухне и что-то жуя.

         Она запомнила эту дату, потому что ей казалось что это важное для насильника, чтобы она хотя-бы помнила. Девочка считала что просто обязана что-то да и подарить ему, вспомнив что в доме есть бумага и карандаши с ручками. Она быстро что-то нарисовала, своим юношеским неровным почерком большими буквами, небольшую открытку, которую и собиралась ему вручить.

        Ей снова хотелось хоть как-то угодить насильнику, будто бы от этой открытки зависело вся жизнь, но сидя во всё той же майке, она просидела у телевизора снова почти целый день, пока не раздались привычные щелчки открытых замков двери. Морошка, держа открытку в руках, подбежала к нему, вручая её, в то время как у него помимо дипломата в руках был ещё чёрный пакет... 

—С 27-летием!

      С фальшивой улыбкой произнесла девчонка. Демид улыбнулся с полузакрытыми глазами, взял открытку и стал рассматривать.

—Благодарен, что позаботилась и не забыла, но давай устроим настоящий праздник...

     Отвечал он облизываясь. У Морошки забилось сердце, будто бы оповещая об опасности, глаза расширились.

—Как это?

      С испугом в глазах она задала вопрос. Он ухмылялся, всё ещё стоя в прихожей, и потянувшись рукой в чёрный пакет, достал оттуда красную длинную верёвку, затем и чёрную ленту. Он наклонился к ней, шёпотом произнося:

—Я давно хотел попробовать нечто особенное. Мы сыграем в игру, Мори. Я свяжу тебя, завяжу глаза, и мы будем существовать только для меня. Это будет мой подарок тебе... И мне. 

       Его шёпот будто бы леденил душу, по телу девочки пробежала дрожь от страха, что это снова повторится, но уже с особой жестокостью, той, что он давно обещал себе. Он разулся, взял её за руку и стал раздевать девчонку. Он связал ей руки и ноги, повязкой закрыл глаза, чтобы руками она уже не смогла её снять. Морошка испытывала всепоглощающий ужас. 

      Именно сейчас, когда она ничего не видит, кроме телесных ощущений, она не могла ухватиться ни за что реальное, лишившись последних крох иллюзии контроля, последние крохи надежды что-то остановить.

    Он разулся, взял её за руку, и стал раздевать девчонку. Он связал ей руки и ноги, повязкой закрыл глаза, чтобы руками она уже её не смогла снять. Морошка испытывала страх, но именно сейчас, когда она ничего не видит, кроме телесных ощущений она не могла ничего увидеть, а уж тем более что-то увидеть, внушив себе хоть какой-то контроль или надежду что-то остановить.

       Он вертел ею как мог, будто бы она цепь, что вертят на пальцах. Такого рода насилие заняло приблизительно час, после чего он стал её развязывать, снимать повязку с глаз, а глаза её были наполнены страхом, сердце бешено билось, а тело болело... По щекам катились слёзы, Морошка чтобы он этого не заметил быстро вытерла их, и в горле был ком, казалось, она вот-вот заплачет.

    Девочка пыталась оправдать насилие уже давно впившимися от него фразами: "он же мужчина, это его потребность, я ничего с этим поделать не могу...". Она сидела на кровати, Демид же убирал все приспособления в полки, что были в столе, смотря на Морошку. Внутри него не было ни сочувствия, ни удовлетворения, почему-то ничего. Он видел, что она напугана, но это вызывало у него лишь глухое, неприятное раздражение.

      Её страх, её слёзы они были как пятно на его идеально спланированном дне. Это было противно. Он видел, как она пытается сдержаться, и это лишь подливало масла в огонь его дискомфорта. "Почему она заставляет меня это чувствовать?" Он отвернулся, не желая видеть её лицо, которое теперь стало для него зеркалом его собственных нежелательных ощущений.

     Морошка старалась укутаться в одеяло, чтобы он её не видел, но он присел, с раздражённостью приказал: 

—Вылезь из одеяла, я ненавижу когда ты прячешься...

      И она стянула с себя одеяло, с трясущимися руками, стараясь вытереть слёзы, чтобы он не заметил. Он взял её за подбородок, заставляя смотреть прямо на него, и дёргая уголком рта сказал:

—Меня бесит что ты сдерживаешься, расплачься уже, дура. Я же вижу, тебе не понравилось, и для меня это нихуя не значит, ты для меня так и осталась той единственной девочкой, которая хотя-бы согласна на подобное.

    В Морошке завертелось в голове это подлинное предложение, "согласна на подобное", она понимала, что её даже не спрашивали, а поставили перед фактом, и сделать с этим ничего не могла. А Демида уже бесил и собственный фальш слов, хотя он знал, как всё таки ими удобно пользоваться...

      И именно в этот момент шатенка взялась за одеяло, но лица не скрывала, она просто кричала в одеяло, а слёзы так и катились по щекам, по одеялу, что на ощупь уже было мокрым. Русоволосый мужчина же наблюдал, с мыслями "давно я не видел, чтобы этот ребёнок плакал..." Вдруг он поймал себя на мысли, что назвал её хоть даже и мысленно ребёнком. Фальш слов "милая, дорогая, любимая, девушка моя, любовь моей жизни" пропали, он уже не мог подумать, что всё это время так её и называл.

         Ему было противно понимать и видеть, что именно она - подопытная, творение его извращений, лежит и плачет. И было отвращение не только от своих поступков, но и от себя, что именно он такое сотворил. Расскаиния не было, всего-то неприязнь, но она впивалась, и отлепить её уже было невозможно.

       Фальшивую заботу он уже проявлять не мог, но вид Морошки, которая так болезненно переживала его "подарок", вызывал у него тошнотворный дискомфорт. Чтобы избавиться от него, он решил предпринять шаги, которые хотя бы внешне напоминали бы заботу: обеспечить ей еду и воду, привести себя в относительный порядок.

—Ты хочешь есть? 

      Морошка кивнула.

—Я торт купил... Ладно, полежи тут ещё чуток, придя так скажем в себя, я разрежу торт и чай сделаю...

      Ответил он шагая на кухню. Морошке не верилось, что он мог разрешить слёзы, ведь всегда помнила "если он заметит что мне больно, он найдёт другу...". И спустя время, он её позвал. 

    Она непривычно сидела на кухне, тусклый свет лампочки, липкие полы... Она смотрела на него, всё ещё тряслась, ели как еда помещалась в рот.

—Слушай... Насчёт "дуры" я погорячился... Извини, если это обидно...

    Для Морошки его "извини" уже не значили ничего, как собственно и для Демида. Он бросил их как пустой звук, зная, что это просто удобно, чтобы заглушить свой дискомфорт. Морошка же, всё ещё шла по его сценарию, не осознавая, что для голубоглазого он давно разрушился.

—Все хорошо, я... не обижаюсь.

    Тихо сказала она, не поднимая взгляд, вилкой ковыряя кусок торта. Слово "милый" застряло где-то внутри, но так и не вырвалось. Она уже не могла произнести его, даже для игры.

    Помимо ласковых прозвищ в адрес Морошки из его уст, он теперь не выносил того же и в свою сторону. Но почему-то хотелось угодить теперь Морошке, ведь она продолжает тот сценарий, что выстроил он, этот сценарий просто был удобным для выживания её психики.

—Мо, можешь меня завтра по имени называть?

—Почему?

—Да так, хочется, чтобы было... легче. Для меня.

—Ты меня не любишь?

     Эта фраза будто бы выстрелила в сердце, вновь вызывая раздражение и дискомфорт, и вновь он дёрнул краем рта, но всё же, решил воздержаться, чтобы не спугнуть Морошку и не усугубить свой собственный дискомфорт.

—Конечно, люблю. Не задавай глупых вопросов и просто ешь.

—А почему ты разрешил мне реветь?

—Просто... не мог на это смотреть. 

      Для Демида эти слова снова не значили ничего. Он видел её боль, всегда видел её неприязнь, но обычно подавлял это знание, чтобы поддерживать удобную иллюзию её "согласия". Теперь эта иллюзия пошатнулась, и ему было противно от её разрушения.

—Ты теперь к другой уйдёшь?

—Ни к кому я не пойду... Пока мне. достаточно тебя.

      Он замялся, подбирая слова, чтобы она не заподозрила лжи, но и не понял его истинный мотив. Потребность в отдыхе от собственного дискомфорта, а не в её благополучии.

—Ни к кому я не пойду... Такого больше... не повторится. Пока.

     Закончив ужинать, он снова положил посуду в раковину и пошёл спать в кровать. Когда прилегла рядом девчонка, она прижалась к его руке, что вызвало у него отвращение, ведь он чувствовал не контроль, а неприязнь от того, что она так к нему привязалась. Он резко отцепил её от руки, будто от прилипшей мерзости, а на её вопрос: Почему отстраняешься? Ответил: Почему так много вопросов? Устал, не хочу просто. Просто спи уже!

       Лёжа в постели с ней, заснуть он не мог, вообще спать не мог, его дискомфорт ощущался как безысходность. Демид хотел избавиться от дискомфорта, и в своей искажённой логике он быстро нашёл виновника: этот дискомфорт к себе и к своим действиям, по его мнению, побуждает Морошка, а значит избавиться надо от неё. Но что-то ему подсказывало, будто бы говорило: "от себя не спрятаться".

       Пробуждались мысли, а что если отпустить Морошку? В любом случае - тюрьма. Он понимал, она не совершеннолетняя, наказания не избежать. Что ещё мучало - наркотики, тут тоже от полиции не скрыться, если отпустить на волю Морошку. Она то всё расскажет, абсолютно, всё. 

      В голове прозвучало: убить себя, избавить от себя как других так и себя. Заснуть он так и не смог, просто смотрел в потолок или по сторонам, только не на Морошку. Он думал о завтрашнем дне и чем бы себя убил... В голову пришла идея, пистолет, что передался от отца. Никаких документов по поводу этого наследства не было, как и у отца, он просто 

был, каким-то образом.

       Однако, одной ночи для решения не хватило бы, и всё же на пару минут он заснул...

     Прозвенел будильник, молодой человек почесав макушку приподнялся, чувствуя усталость. Возле него всё так и лежала та девочка, которую он превратил в жертву, в сломанного ребенка. И от этого было отвратительно, что она привязалась, а не выполняла функцию просто напросто "послушной".

     Он старался не смотреть на неё, ему это казалось мерзким, он считал что даже просто смотря на неё разрушает её сильнее, но это не давало чувства контроля, которого он так долго придерживался, это давало ощущение дискомфорта, от чего воротило. 

    Он встал с постели, одеваясь в привычную рубашку, брюки и пиджак, после чего направился на кухню, где поставил чайник и снова вернулся в свою комнату, достав пакетик порошка, который прямо на кухне занюхнул в ноздрю. Тело задрожало, зрачки расширились, а из носа потекла кровь.

    "Пиздец, только этого не хватало..." Подумал он шагая в ванную, где была небольшая аптечка, достав вату, оторвав кусочек и им же вытирая кровь. Чайник закипел, он достал чашку и залил туда кипяток, положив чайный пакетик. Он стал собирать дипломат, и туда же положил немного ваты, всё ещё вытирая кровь из носа. Сидя на кухне он закурил сигарету, смотря в окно, всё ещё обдумывая, хочет ли избавиться от всего себя...

"Чёрт, я действительно думал об этом... Но мне действительно некуда от этого бежать, ответственность за это брать не хочу. Я определённо сделаю это, снова жить в дальше я не смогу, ну никак..."

     Кинув окурок в угол комнаты, он поднес чай к сухим губам, делая не поспешные глотки, стараясь не задумываться, ведь так он тянет время, которое отбирает робота... Встав со стула и оставив пустую чашку на столе, он одел куртку, обул туфли и открыл пять замков что были на двери. 

"Пять замков... Хах, а ведь эти замки нужны что бы удерживать её... Пожалуй, закрою всего два замка, эта дрянь так привязалась что никуда не уйдёт..." 

    Выйдя из дома, он стал ключом открывать гаражные ворота. Старые, железные двери, заскрипели так, что, казалось, их было слышно на всю улицу. Достав ключи от машины, он засунул его в замочную скважину водительской двери и открыл её, сев за руль. Вырулив транспорт из гаража, он вышел, чтобы запереть ворота. И вот, снова сев в машину, через пару минут он был у школы.

    Главный вход был открыт, его подпирал кирпич. Он зашёл в здание и пошёл в свой кабинет, где открыл дверь. Первый урок он должен был провести у восьмого класса. Положив куртку на стул, он сел за стол. Вскоре учительница, что преподавала у его класса первый урок, постучала и потребовала журнал. Он отдал ей его.

     Потихоньку ученики стали появляться в кабинете, занимая свои места, а когда звонок прозвенел, класс был уже полон. Он перечислил присутствующих, отмечая их в журнале, и приступил к уроку. Всё как обычно: ему ничего нового это не предоставило, просто ещё одно занятие с учениками.

                                                                                    ***

     И так обыденно и быстро прошёл ещё один день педагога, ничем не отличался от предыдущего. Коллеги, а то есть другие учителя в учительской не обращали на него практически никакого внимания, в принципе, он его и не требовал. Это был самый тихий учитель в их ней школе, даже когда на его день рождения и день учителя ученики ему дарили цветы и старались как-то вызвать смешок, он просто нервно улыбался, выбрасывая эти цветы как приезжал домой. 

     После уроков он так и оставался в школе, проверяя работы учеников и планировал, какие именно темы из учебника станут новым уроком следующего дня. "Забавно, скоро осенние каникулы, а классный руководитель моего класса покончит с собой. А какого удивление школы, как узнают что почти восемь месяцев пропавшая девочка жила у этого учителя..." И только именно эта мысль заставила его хохотнуть за день. 

    Уже был тёмный вечер, он вышел из школы и пошёл к своей машине, и засунув ключ в замочную скважину водительской двери и открыл её, вновь сев за руль. В голове была картина — ночь, мрак, и тут в его доме выстрел. От этого по его телу пробежали мурашки. 

     Приехав к своему дому, он вышел из машины, открыв гараж и зарулив машину туда, заперев машину и гараж, открыв уже другими ключами входную дверь в дом. Перед собой Демид увидел Морошку, которая принялась его у порога обнимать. От её прикосновений ему не становилось приятно как раньше, теперь он не наслаждался своей властью, теперь он старался её от себя отстранить, будто бы от чего то мерзкого.

—Я же просил...

      Со злобой послышалось от него.

—Ой, прости, я забыла...

      Отпустив голову тихо произнесла Морошка.

—Что ты сегодня делала?

      Спросил он разуваясь.

—Я суп приготовила...

—Умница...

      Фыркнул он. 

—Я как раз есть хочу...

      Сказал он проходя в свою комнату бросив на тумбочку куртку, шагая на кухню. Девочка шагала за ним, и когда он доставал кастрюлю из холодильника, от неё послышался ели слышный вопрос, будто бы его раздражение её пугало:

—У тебя точно всё хорошо? 

—Точно...

      Раздраженно ответил русоволосый. Демид налил суп в тарелку и поставил его в микроволновку, и когда тарелка с супом была разогрета он сел за стол, Морошка села напротив него, она спросила:

—Как там на работе? 

—Всё как обычно, ничего нового... 

        Морошка же в этот момент не понимала, что на него нашло. Она надеялась что всё будет как и раньше, и думала что он просто не в настроении некоторое время. Её мучали снова собственные мысли и одиночество, он не касается её, а значит нету подтверждения её существовании, из-за чего теперь плач был постоянным, она чувствовала себя одиноко, и не понимала, нужна ли она, и если не нужна, почему он врёт, почему всё ещё держит?

       Демид дал ей в руки свой телефон, да бы она отвлеклась от него и не докучала, а сам отправился в залу, осмысливая свою жизнь от самого начала. Из семьи осталась только тётка, которой он нужен только из своих интересов, а друзья... Знакомых у него много, но нету никого, кто будет скучать или скорбить... Максимум его приятель с которым они в его подвале варят наркотики, ведь помогать ему больше никто не будет...

      Ещё больше его интересовало что будет делать Морошка, если он умрёт? Но он сразу понимал, что как-то она то выберется, как-то и найдёт дорогу домой. Он надеялся что таким образом она отвяжется от него, ведь от него больше ничего не останется, кроме трупа в ванной. 

      Голубоглазый мужчина заметил, как девочка зашагала в ванную, а затем услышал звуки воды с под крана. Спустя пару минут Морошка вышла, и затем зашёл он, рассматривая себя. Он изредка расчёсывался, а зубы были неприятно жёлтые, и с налётом, так как он забывает их чистить. На себе он видел майку, на ней было пятно крови, жирные пятна, куча пятен, не пойми какие...

        Лицо уставшее, синяки под ними давали о себе знать. И щетина, которую он тоже редко когда брил, а под майкой среднего телосложения волосатое тело, что раньше казалось привлекательным и молодым, теперь кажется каким-то замученным. Он ощущал себя живым трупом, и чудовищем. Он старался осмыслить свои поступки, дать им названия, но сожаления они не вызывали.

"Я похитил ученицу, втеревшись ей в доверие, показав себя хорошим взрослым, я закрыл её в подвале, я ломал ей ноги, я изнасиловал её, я манипулировал ею и пользовался как куклой" 

     Прозвучало в голове, совершенно спокойно, будто бы он говорил о погоде, а не о всём том ужасе, котором подверг совершенно невинного подростка. А капли тёплой воды из душа будто бы плыли по его телу, будто бы омывать не могли, будто бы ничего не могло смыть с него грязь.

      Он лёг возле Морошки на кровать, и с желанием попробовать вернуть себе власть, он обнял девочку, поцеловав её в губы, но почувствовал лишь отвращение, и отвращение это было из-за себя, и из-за неё. Морошка же восприняла это "позитивно", вновь почувствовав себя живой и нужной, но Демид быстро вытер губы рукой и отцепился от объятий, просто лёг рядом в ожидании, когда девочка заснёт.

      Убедившись, что девчонка спит, она закрылся в ванной, открыв ключом который он далеко раньше прятал шкафчик, на котором держалась раковина. Там лежал пистолет, который он взял в руки с проверив патроны, и стоя у зеркала. Его мутный взгляд встретился с отражением: уставшее, с синяками под глазами, лицо, которое он уже ненавидел. Это было лицо человека, потерявшего контроль над своим собственным миром. В руках была тетрадка и ручка, тетрадка ученика, в которую он начал записывать:

    "У меня не было другого выхода, я жить как раньше не смогу никогда, и не нужно, миру такой как я не нужен, и это несправедливо, что я должен за это расплачиваться. Я не хочу быть арестован за свои преступления, я хочу избавиться от Морошки, она моё вечное напоминание, и даже мысленно с ним я жить не хочу... Она не виновата, что так получилось, я сам её запутал, но мне правда нравилось... Мне некомфортно жить с этим всем, что случилось со мной и с ней в этой жизни, поэтому, Морошка, игрушка ты удобная". 

     Он поднёс пистолет к виску, руки дрожали, глаза расширились, затем выстрел, и падение, громкое. Его тело рухнуло в ванную, а пистолет с лязгом упал на кафельный пол.

                                                                                   ***

     Я проснулась от выстрела, услышав грохот. Сердце забилось намного сильнее, чем обычно, а Демида рядом не было, поэтому я испугалась, и увидев свет в ванной открыла дверь. От увиденной картины меня повергло в шок... Он лежал на полу, его голова кровоточила а у виска была дырка, в ванную текла кровь... Его кровь, кровь того кто меня так долго держал у себя...

      На полу лежал пистолет, я его двинула рукой и увидела записку, взяв её я быстро выбежала из ванной, включив свет в его комнате. Прочитав записку, меня повергло в шок... Как это, я удобная игрушка? Он же говорил, что любил? В смысле он меня запутал? Что это вообще значит? Почему он раньше мне об этом не рассказывал? Это причина того, что он в последнее время от меня отстранялся? Как вдруг в дом ввалилась полиция, они вышибли дверь, и прозвучало:

—Меркулов Демид Олегович, вы арестованы за изготовление запрещённых веществ!