Искусство быть чужими
Утро после той ночи на балконе началось не с кофе и не с пения птиц. Оно началось с ощущения свинцовой тяжести в голове и настойчивого, противного звонка будильника, который, казалось, сверлил дыру прямо в моем мозге.
Я открыла глаза и несколько секунд тупо смотрела в потолок, на котором желтели разводы от старых протечек, напоминающие карту какого-то забытого, несчастного материка. В первое мгновение мне показалось, что все произошедшее вчера — лишь плод моего воспаленного стрессом воображения. Переезд, новая школа, унижение в столовой...
Иван Бессмертных за стеной.
Я резко села на кровати. Воспоминание ударило под дых. Запах дешевого табака, вкус крови на губах, который я не чувствовала, но живо представляла, и этот взгляд. Взгляд загнанного волчонка, которого только что пнули сапогом.
Я покосилась на стену, разделяющую наши комнаты. Бетонная плита молчала. Ни звука. Ни шороха. Но теперь эта тишина казалась мне не пустой, а выжидающей. Я знала, что там, в паре метров от меня, спит (или уже не спит?) мой личный кошмар и мой неожиданный секрет.
— Эля! Завтрак! — крикнула мама из кухни, разрушая магию момента.
Я поплелась в ванную. Из зеркала на меня смотрела бледная тень с кругами под глазами. Я плеснула ледяной водой в лицо, пытаясь смыть наваждение.
«Забудь, Мирзоева, — приказала я себе, яростно намыливая руки. — То, что ты видела вчера, ничего не меняет. Он все еще мудак. Он все еще король этого гадюшника. И он ясно дал понять: если ты откроешь рот, он тебя уничтожит».
Одеваясь, я поймала себя на том, что выбираю вещи тщательнее обычного. Вспомнив его совет про пальто, я убрала кашемировое чудо в шкаф. Вместо него достала простую, но теплую куртку. Под нее надела черный топ с квадратным вырезом, плотно облегающий фигуру, и широкие темно-серые джинсы с потертостями. На ноги — удобные бежевые ботинки на толстой подошве. Никаких «принцесс». Никаких поводов прицепиться. Я хотела слиться с серыми стенами школы №49, стать частью штукатурки.
До школы я пошла пешком. Идти было не близко, но и не так уж далеко — минут двадцать быстрым шагом через дворы. Утренний воздух был сырым и пах выхлопными газами. Я шла мимо одинаковых серых панелек, перешагивая через лужи, и чувствовала себя персонажем черно-белого кино.
Школа встретила меня привычным гулом. Я вошла в холл, инстинктивно втянув голову в плечи. Мой взгляд, словно имея собственную волю, тут же начал сканировать толпу. Я искала его. И ненавидела себя за это.
Он стоял у подоконника на первом этаже, в окружении своей верной свиты. Коля что-то громко рассказывал, размахивая руками, Сережа ржал, как гиена. Аня, как всегда, висела на локте Вани, словно дорогая, но безвкусная сумка.
Ваня был в той же черной толстовке, капюшон наброшен на голову, скрывая половину лица. Но я знала, что там, под тенью ткани, на скуле цветет синяк.
В этот момент он поднял голову. Наши взгляды встретились через весь холл, поверх голов десятков учеников.
Сердце ухнуло куда-то в пятки.
В его глазах не было ни капли того вчерашнего, «балконного» Ивана. Ни страха, ни боли, ни той странной, изломанной человечности. Там был только лед. Холодный, колючий, непробиваемый лед. Он смотрел на меня не как на соседку, с которой курил ночью. Он смотрел на меня как на пустое место. Как на ошибку в системе.
Он медленно, демонстративно отвернулся и что-то сказал Ане. Та залилась смехом и победно зыркнула в мою сторону.
— Вот же гад, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Актер погорелого театра.
Я направилась в гардероб. Та же женщина в синем халате смерила мою куртку равнодушным взглядом и швырнула номерок. Без верхней одежды я чувствовала себя легче, мобильнее.
Я двинулась к лестнице, стараясь пройти как можно дальше от их компании. Но судьба, видимо, решила, что на сегодня испытаний недостаточно.
Когда я проходила мимо закутка под лестницей — темного, пахнущего пылью места, где обычно прятались прогульщики, — чья-то рука резко дернула меня за лямку рюкзака.
Я не успела даже пискнуть, как меня втащили в полумрак и прижали спиной к стене.
— Тихо, — прошипел знакомый голос.
Передо мной стоял Ваня. Капюшон все еще скрывал его лицо, но теперь я видела его близко. Тональный крем. Он замазал синяк. Неумело, грубо, но издалека не видно.
— Ты что творишь? — выдохнула я, пытаясь оттолкнуть его, но он был как каменная стена.
Он навис надо мной, уперевшись одной рукой в стену рядом с моей головой, блокируя путь к отступлению. От него пахло тем же ментолом и опасностью, но теперь к этому примешивался едва уловимый запах тональника и... страха? Нет, показалось.
— Напоминание, — его голос был тихим, но жестким, как наждачная бумага. — Мы не друзья, Мирзоева. Мы не соседи. Мы никто.
— Я поняла это еще вчера, — огрызнулась я, глядя ему прямо в глаза. — Мог бы не трудиться и не тащить меня под лестницу. Боишься, что твоя королева Аня приревнует?
Его челюсти сжались. Желваки заходили ходуном.
— Я боюсь, что ты тупая, — процедил он. — Слушай внимательно. В школе ты на меня не смотришь. Ты со мной не здороваешься. Если я тебя унижаю — ты молчишь и обтекаешь. Если мои пацаны тебя трогают — ты не ищешь у меня защиты. Для тебя меня не существует.
— А если я не согласна на роль твоей груши для битья? — вызов в моем голосе удивил даже меня саму.
Ваня наклонился ниже. Его лицо оказалось в опасной близости от моего. Я видела, как расширены его зрачки в полумраке.
— Тогда ты вылетишь из этой школы быстрее, чем успеешь сказать «папа, помоги». А твоему папе, насколько я слышал, сейчас и так проблем хватает. Не добавляй ему новых.
Это был удар ниже пояса. Он знал про банкротство. Конечно, знал. Весь район, наверное, знал.
— Ты мерзкий, Бессмертных, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Днем ты строишь из себя короля, а ночью дрожишь от каждого шороха за стеной.
Это была ошибка. Я поняла это, как только слова вылетели изо рта.
Его глаза потемнели. Он резко отстранился, словно я его обожгла. Маска безразличия дала трещину, пропуская наружу чистую, неразбавленную ярость.
— Забудь про ночь, — прорычал он. — Иначе я напомню тебе, кто здесь хищник, а кто — корм.
Он развернулся и вышел из-под лестницы, на ходу поправляя капюшон. Я осталась стоять в темноте, прижимая рюкзак к груди. Мои руки тряслись.
«Искусство быть чужими, да, Ваня? Ты в этом мастер. Но я тоже быстро учусь».
Урок химии был третьим по расписанию. Кабинет находился на третьем этаже и, по слухам, был вотчиной самой страшной учительницы в школе — Людмилы Петровны, которую за глаза звали «Горгулья».
Я вошла в класс со звонком. Ваня и его свита уже были там.
На этот раз я не стала садиться на первые парты. Я прошла в самый конец класса и заняла последнюю парту в ряду у окна. Отсюда было видно серый школьный двор и минимум людей.
Но уединения не получилось.
Во втором ряду — соседнем со мной — на последней парте уже сидела Аня со своей подружкой. Они громко хихикали, обсуждая чей-то маникюр. А прямо перед ними, на предпоследней парте среднего ряда, сидели Ваня и Коля.
Ваня развалился на стуле, закинув руку на спинку так, что почти касался парты Ани. Она то и дело наклонялась вперед, накручивая локон на палец и что-то шепча ему в спину..
— Новенькая? Мирзоева? К доске не пойдешь, не надейся. Сначала проверим, есть ли у тебя вообще мозг. — рявкнула Горгулья, как только увидела меня. Класс захихикал.
Урок начался. Людмила Петровна объясняла тему так, словно мы все были личными врагами таблицы Менделеева. Она диктовала формулы со скоростью пулемета.
Я старательно записывала, радуясь, что хотя бы в химии я разбираюсь неплохо. В моей прошлой гимназии у нас была лаборатория, о которой эта школа могла только мечтать.
Вдруг я почувствовала тычок ручкой в плечо.
Я повернула голову. Аня сидела через повернувшись ко мне. Она ухмылялась, лениво жуя жвачку.
— Слышь, мышь, — прошептала она. — У тебя джинсы с помойки? Или это новый тренд для нищих — носить мешок из-под картошки?
— Отвали, Аня, — тихо огрызнулась я, не глядя на неё.
— Ой, какие мы дерзкие, — она снова ткнула меня ручкой, на этот раз больнее. — Тебе Ваня вчера ясно сказал: знай свое место. А твое место — у параши.
Ваня, сидевший впереди Ани, даже не шелохнулся. Казалось, он оглох. Коля рядом с ним рисовал что-то неприличное в тетради.
— Прекрати меня тыкать, — прошипела я, чувствуя, как закипает злость.
В этот момент Людмила Петровна резко развернулась от доски.
— Кто там разговаривает?! — ее голос, подобный иерихонской трубе, заставил стекла в рамах задребезжать.
Аня мгновенно приняла вид прилежной ученицы, сложив руки на парте.
— Это Мирзоева, Людмила Петровна, — невинно хлопая ресницами, заявила она. — Она мне мешает слушать. Говорит, что химия — это для лохов.
Класс замер. Это была наглая, чудовищная ложь. Я открыла рот, чтобы возразить, но Горгулья уже нависла надо мной, как грозовая туча.
— Ах, для лохов? — учительница поправила очки, и блики на линзах сверкнули зловещим светом. — Встать, Мирзоева.
Я медленно поднялась. Ноги были ватными.
— Я этого не говорила... — начала я.
— Молчать! — рявкнула она. — Раз ты такая умная, может, выйдешь к доске и распишешь нам реакцию окисления этилена перманганатом калия в нейтральной среде?
Я знала эту реакцию. Мы проходили её в прошлом году. Но сейчас, под взглядом семнадцати пар глаз, мой мозг просто отключился. Я смотрела на доску и видела только белые разводы мела.
— Ну? — подгоняла Горгулья. — Мы ждем. Или твой папочка не купил тебе знания в комплекте с аттестатом?
Рядом раздался смешок. Аня довольно хмыкнула, предвкушая мой провал.
Я чувствовала, как лицо горит. Я тонула. И никто не собирался бросать мне круг.
Я бросила быстрый взгляд На Ваню. Он сидел на своей откинувшись на спинку стула, и крутил в руках ручку. Он смотрел на меня. В его взгляде не было сочувствия. Только холодное любопытство: «Ну что, сломаешься?».
— Два, Мирзоева, — с наслаждением произнесла Людмила Петровна, открывая журнал. — Садись. И чтобы я...
— Три ёт плюс два калий марганец о четыре плюс четыре аш два о, — раздался ленивый, слегка скучающий голос с задней парты.
В классе повисла тишина, еще более мертвая, чем раньше. Даже Горгулья замерла с ручкой над журналом. Все повернули головы.
Ваня не встал. Он продолжал крутить ручку, глядя в потолок, словно читал ответ там.
— Что, Бессмертных? — подозрительно переспросила учительница.
— Уравнение, — Ваня пожал плечами, все так же не глядя на меня. — Получается три этиленгликоля, два оксида марганца и два гидроксида калия. Вы же это спрашивали?
Учительница моргнула. Она явно не ожидала этого от главного хулигана школы, который обычно появлялся на химии только чтобы поспать.
— Верно... — растерянно пробормотала она. — Откуда ты...
— В интернете прочитал, — перебил он, наконец посмотрев на неё своим фирменным наглым взглядом. — Скучно вы рассказываете, Людмила Петровна. Мирзоева, наверное, от скуки и болтала. Я бы тоже уснул, если бы не Аня, которая пинает мой стул.
Он перевел взгляд на Аню. Та застыла с открытым ртом.
— Ань, серьезно, прекрати дергаться, — добавил он, поморщившись. — Мешаешь.
Класс взорвался тихим шепотком. Аня покраснела до корней волос. Вектор внимания мгновенно сместился. Теперь все смотрели не на "тупую новенькую", а на "королеву", которую публично осадил ее же парень.
Людмила Петровна, сбитая с толку, кашлянула.
— Тишина! Бессмертных, не хами. А ты, Мирзоева... садись. На первый раз прощаю. Но еще один звук...
Я села, чувствуя, как дрожат колени. Сердце колотилось где-то в горле.
Он спас меня?
Нет. Не может быть. Он же сам сказал полчаса назад: «Мы никто». Он просто выпендрился. Он просто хотел унизить Аню, потому что она его раздражала. Или хотел показать учительнице, кто здесь главный.
Но почему тогда он назвал именно правильную формулу? Ваня Бессмертных, который, по слухам, еле тянет на тройки?
Урок закончился. Я собирала вещи так быстро, как могла, мечтая исчезнуть.
— Эй, — Аня толкнула меня плечом, проходя мимо к выходу. — Не обольщайся, мышь. Ему просто было скучно.
Она вылетела из класса, злая как фурия.
Я вышла в коридор последней. Ваня стоял у окна, ожидая Колю, который дописывал что-то с доски (видимо, его заставили).
Я знала правила: не смотреть, не здороваться, не существовать.
Я прошла мимо, глядя строго перед собой. Но когда я была в шаге от него, я услышала тихий, едва различимый шепот, предназначенный только для моих ушей:
— Три-два-четыре. Запомни коэффициенты, принцесса. В следующий раз я не буду спасать тебя.
Я замерла на секунду, но не остановилась.
Уголок моих губ дернулся в невольной улыбке. Это был не акт доброты. Это было утверждение превосходства. Он показал, что он умнее, чем кажется. И что он контролирует ситуацию.
Но факт оставался фактом. Он прикрыл меня.
Зачем?
Может быть, бетонная стена между нами была не такой уж глухой, как мне казалось? Или, может быть, королю просто не нравилось, когда его игрушки ломает кто-то другой?
Я спустилась в столовую, купила невкусный чай и села за свой дальний столик. Впервые за два дня этот серый, враждебный мир показался мне чуть менее безнадежным. У нас с Ваней появилась новая тайна. Тайна уравнения окисления этилена.
И это было куда опаснее, чем курение на балконе.