Анатомия равнодушия
Пятница. День Венеры в астрологии, день конца рабочей недели для нормальных людей и день новой, холодной фазы войны для меня.
Я проснулась без будильника. Организм, кажется, окончательно перестроился на режим выживания: сон чуткий, пробуждение мгновенное, готовность к атаке — стопроцентная. Температура спала, оставив после себя лишь легкую слабость и звенящую, ледяную ясность в голове.
Я лежала и смотрела на стену. За ней было тихо. Ни шагов, ни кашля, ни скрипа кровати. Ваня Бессмертных, мой сосед, мой предатель и мой вынужденный враг, молчал. Вчера я бросила ему записку "Ты мертв для меня". Он принял это.
Я встала. Прошла на кухню. Там было пусто, но на плите стояла сковорода, накрытая крышкой.
Я вернулась в комнату. Сегодня была пятница. В лицее по пятницам нам разрешали приходить в чём угодно, а в остальные дни действовала строгая школьная форма. Но в этой школе это правило не распространялось — здесь каждый мог ходить так, как хотел, в любое время.
Я надела светло-голубые джинсы. Они сидели на мне идеально, подчеркивая худобу, которая усилилась после болезни. Сверху надела тёплый красный свитшот.
Волосы собрала в низкий, тугой пучок. Никакого макияжа, кроме туши. Лицо бледное, почти прозрачное.
Я посмотрела в зеркало. Из стекла на меня глядела не Эля Мирзоева, избалованная дочь финансового директора. На меня смотрела тень.
Дорога до школы была скользкой. Ночью подморозило, и грязь превратилась в ледяные колдобины, присыпанные тонким слоем снега. Я шла быстро, включив музыку на полную громкость, чтобы заглушить мысли о том, что мне снова придется увидеть их лица.
ssshhhiiittt! — «Дворы»
Школа встретила меня привычным гулом. Но сегодня я воспринимала его иначе. Это был не шум угрозы. Это был просто фоновый шум. Шум вентилятора. Шум машин за окном. Он не имел ко мне отношения.
Я вошла в класс.
Ваня уже был там. Он сидел закинув ноги на соседний стул. Коля и Сережа о чем-то спорили рядом.
Увидев меня, Ваня на секунду замер. Его взгляд — тяжелый, изучающий — скользнул по моему лицу, по одежде. Он искал следы сломленности. Искал страх.
Увидев меня, Аня мгновенно замолчала. Она толкнула подругу локтем.
— О, наша чистюля! — громко провозгласила она, так, чтобы слышал весь класс. — Как дела? Вещи отстирала или новые на помойке нашла?
Класс притих, ожидая шоу. Все помнили пятницу. Все видели фото.
Я медленно поставила рюкзак на стул. Я не стала плакать. Не стала убегать. Я посмотрела на неё с абсолютным, медицинским равнодушием.
— Аня, — мой голос был тихим, но в тишине класса он прозвучал отчетливо. — У тебя тональный крем на воротнике. Оранжевый. Выглядит дешево.
Аня рефлекторно схватилась за шею, пытаясь посмотреть вниз. Класс прыснул. Разрушить образ идеальной королевы было проще, чем казалось. Достаточно одной мелкой, грязной детали.
— Заткнись! — визгнула она, краснея пятнами. — Ты...
— Сядь, Аня, — скучающим тоном перебила я, доставая учебник. — Ты перекрываешь мне обзор на доску. Твои попытки привлечь внимание утомляют.
По классу пробежал смешок. Сережа на предпоследней парте хрюкнул. Ему было все равно над кем смеяться — надо мной или над Аней.
Аня задохнулась от возмущения. Она хотела броситься на меня, я видела это по её глазам. Но что-то её остановило. Может быть, мое абсолютное, ледяное спокойствие. А может быть, взгляд Вани, который внимательно наблюдал за этой сценой.
Она фыркнула и села на свое место, громко хлопнув сумкой.
Первый раунд был за мной. Без криков. Без драки. Просто равнодушие. Оно бьет больнее всего.
Урок геометрии был адом для половины класса. Наша математичка, Галина Борисовна, была женщиной старой закалки, которая считала, что не знать теорему косинусов — это личное оскорбление ей и всей науке.
— Сегодня пишем самостоятельную, — объявила она, и класс застонал. — Варианты на доске. Телефоны на край стола. Любое движение — два. Бессмертных, это тебя касается в первую очередь.
Ваня лениво выложил телефон на парту. Вид у него был обреченный. Я знала почему. Геометрия была его слабым местом. А если он получит еще одну двойку в четверти, отец не просто отберет телефон — он запрет его дома до конца жизни. Или сделает что похуже.
Я решала задачи быстро. Мозг работал четко, как калькулятор. Цифры, углы, доказательства — это был мой мир, логичный и понятный. Здесь не было предательств, только аксиомы.
Минут через пятнадцать я почувствовала тычок в плечо.
Я не обернулась.
Снова тычок. На этот раз ручкой.
Я чуть повернула голову.
Серёжа делал страшные глаза и кивал на Ваню.
Я посмотрела на Ваню.
Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел в пустой лист. Он не писал. Он даже не пытался. Он был в тупике.
Заметив мой взгляд, он поднял глаза. В них была мольба. Немая, отчаянная просьба. «Помоги».
Я вспомнила вчерашний вечер.
«Здесь либо ты, либо тебя. Я выбрал "ты"».
Он выбрал себя. Он позволил меня унизить. Почему я должна ему помогать?
Я отвернулась.
На этот раз прилетел маленький бумажный шарик.
Я развернула его. Там корявым почерком Вани было написано: «Пожалуйста. Батя убьет».
Два слова. «Батя убьет».
Во мне боролись два чувства. Злорадство — «так тебе и надо, страдай» — и что-то другое. Понимание. Мы оба были заложниками: я — бедности и травли, он — жестокости отца и собственной репутации.
Если я не помогу, его изобьют. Морально или физически.
Я взяла чистый листок. Быстро, мелким почерком, расписала решение двух задач из его варианта. Свернула листок в тугую трубочку.
Я не стала передавать его Сереже. Это было рискованно.
Я дождалась, пока Галина Борисовна отвернется к доске, и щелчком отправила трубочку прямо на парту Вани. Она пролетела по дуге и упала точно рядом с его рукой.
Ваня накрыл её ладонью мгновенно. Он посмотрел на меня. В его взгляде было не просто облегчение. Там был шок. Он не ожидал. Он думал, я буду мстить.
Я не улыбнулась. Я просто отвернулась к окну.
Это не помощь, Бессмертных. Это плата за спокойствие.
Он развернул листок и начал яростно списывать.
На большой перемене я не пошла в столовую. Мне было противно находиться рядом с Аней и её свитой. Я решила остаться на втором этаже, в нише у большого окна, откуда просматривался школьный двор и коридор первого этажа.
Я достала телефон и стала просматривать ленту новостей.
Внизу, в холле, было шумно.
Я увидела их.
Ваня, Коля и Сережа. Они окружили какого-то пятиклассника. Маленький мальчик, с огромным рюкзаком, вжался в стену.
Я не слышала слов, но видела жесты.
Сережа толкнул мальчика в плечо. Коля навис над ним, что-то требуя. Мальчик дрожащими руками полез в карман и достал несколько купюр — деньги на обед.
Он протянул их Коле. Коля забрал деньги, рассмеялся и потрепал мальчика по щеке — унизительно, по-хозяйски.
А что Ваня?
Ваня стоял рядом. Пил какую-то газировку из металлической баночки. Он не бил мальчика. Он не требовал денег. Он просто стоял и смотрел. Равнодушно. Лениво.
Мальчик убежал, вытирая слезы.
Сережа протянул купюру Ване. Ваня покачал головой, отказываясь, и сказал что-то, от чего парни загоготали.
Меня затошнило.
Вот он, мой "герой". Мой сосед с томиком Пушкина. Он не просто позволяет злу случаться. Он — часть этого зла. Он — крыша для этих шакалов. Ему, может быть, и не нужны эти жалкие сто рублей, но ему нужно чувство власти. Чувство, что они — короли, а остальные — корм.
Я смотрела на него сверху вниз, и остатки какой-то глупой, романтической надежды, которая еще тлела где-то на дне души, погасли окончательно.
Он не жертва обстоятельств. Он просто дрянь. Такой же, как Аня, только молчаливый.
Ваня вдруг поднял голову. Словно почувствовал мой взгляд.
Он посмотрел на второй этаж. Увидел меня.
Я стояла у перил, сжимая телефон. Я смотрела на него с отвращением. Открытым, нескрываемым отвращением.
Он выдержал мой взгляд. Потом медленно поднес банку к губам, сделал глоток и отвернулся к своим друзьям.
Ему было все равно.
После уроков я вышла из школы одна. Я специально задержалась, чтобы не пересекаться с толпой.
На улице было серо и холодно. Ветер пробирал до костей даже сквозь куртку.
Я завернула за угол школы и остановилась.
Метрах в двадцати от ворот стояла их компания. Ваня сидел на капоте чьей-то старой "девятки" (видимо машина его отца). Он курил. Рюкзак валялся рядом на снегу.
Рядом стояли Коля, Сережа и Аня с подружками. Аня висела на плече Сережи (видимо, Ваня её игнорировал), громко смеялась и курила тонкую сигарету.
Они были хозяевами жизни. Громкие, наглые, уверенные в своей безнаказанности.
Я поплотнее закуталась в шарф и пошла мимо, по другой стороне улицы.
— О, гляди, Мирзоева! — крикнул Сережа, заметив меня.
Аня обернулась.
— Эй, Элька! — крикнула она. — Куда спешишь? Домой, стирать вещи?
Они засмеялись.
Ваня не смеялся. Он сидел на капоте, выпуская дым в небо. Он даже не повернул головы в мою сторону. Он делал вид, что меня не существует.
Это было правильно. Для него я не существовала. Я была просто функцией, которая сегодня помогла ему написать самостоятельную.
Я ускорила шаг, чувствуя, как злость сменяется ледяным спокойствием.
Пусть смеются. Смех без причины — признак дурачины, как говорила моя бабушка. А они все были дураками. Жестокими, ограниченными дураками, которые застряли в этом районе навсегда. А я выберусь. Я выживу.
Я пришла домой.
В квартире пахло жареной курицей. Это был странный, праздничный запах для нашего нынешнего положения.
Мама была дома. Она суетилась на кухне, накрывая на стол.
— Эля! Пришла! Мой руки, садись есть. Я курицу купила, по акции, но свежая.
Я прошла на кухню.
Мама замерла с тарелкой в руках. Её лицо, которое секунду назад пыталось изобразить радость, поплыло.
— Папа... папа ушёл на собеседование, — сказала она слишком быстро. — Звонили днём из какой‑то транспортной фирмы «Транслайн». Им нужен диспетчер, ему предложили место.
— Диспетчера? — я удивлённо приподняла бровь. — Он же финансист.
— Сейчас не время выбирать, — мама тихо улыбнулась и поправила салфетку. — Это работа.
— Хорошо, — сказала я, садясь за стол. Я не стала её допытывать — у неё и так было мало сил.
Я ела курицу, которая казалась безвкусной, как бумага. Мама что-то рассказывала про работу в салоне, про склочных клиенток, про то, что нужно купить зимние сапоги.
Я кивала, но мои мысли были далеко.
Я думала о Ване. О том, что сейчас вечер пятницы. И что его отец, скорее всего, тоже придет домой "отмечать" конец недели.
Ближе к вечеру папа вернулся и объявил, что его не взяли. Я видела как мама поникла.
Около одиннадцати вечера в дверь нашей квартиры позвонили.
Я вздрогнула. Кто может прийти в такое время?
Мама вышла из ванной, вытирая глаза. Папа даже не пошевелился.
Звонок был настойчивым. Грубым.
Я выглянула из комнаты, совсем забыв, во что была одета: голубые короткие шорты и обтягивающая белая футболка.
— Кто там? — спросила мама, подходя к двери.
— Соседи! — раздался грубый мужской голос.
Мама открыла.
На пороге стоял отец Вани. Я видела его впервые. Это был огромный мужик с бычьей шеей, в майке-алкоголичке и трениках. От него разило перегаром. За его спиной, в тени подъезда, маячил Ваня. Он стоял, опустив голову, пряча лицо.
— Здрасьте, — буркнул сосед. — Я по поводу... шума.
— Какого шума? — удивилась мама. — Мы тихо сидим.
— Не вы. Сын мой говорит, что ваша дочь... — он обернулся и рявкнул: — Иди сюда, ну! Говори!
Ваня шагнул на свет. У него была разбита губа. Свежая кровь запеклась в углу рта. Он не смотрел на нас. Он смотрел в пол.
— Здравствуйте, — тихо сказал он. — Извините. Я... я хотел попросить конспекты.
Мама растерялась.
— Конспекты? В одиннадцать ночи?
— Я болел, — Ваня говорил заученными фразами, как робот. — Пропустил много. Отец сказал... пойти и взять. Чтобы учился.
Отец Вани ухмыльнулся. Эта улыбка была страшной.
— Во. Слышали? Учится пацан. Возьмется за ум, никуда не денется. А то ишь, двойки таскать вздумал. Пусть ваша... как её... даст ему тетради. Прямо щас.
Мама обернулась ко мне. Я стояла в дверях своей комнаты, сжимая кулаки.
Я поняла.
Это был его способ вырваться из дома. Отец бил его за учебу. Ваня придумал предлог — пойти к "отличнице" за конспектами, чтобы избежать дальнейшей расправы. Он использовал меня как щит. Снова.
Но сейчас... сейчас я видела его разбитое лицо.
— Эля? — позвала мама.
Я молча вернулась в комнату. Взяла тетрадь по геометрии и физике.
Вышла в коридор.
Подошла к Ване. Его взгляд невольно задержался на моих коротких шортах и обтягивающей футболке — в его лице на долю секунды промелькнуло неловкое, детское удивление, губа дернулась, и он потупился ещё сильнее.
Я протянула ему тетради.
Он взял их. Его пальцы коснулись моих. Они были ледяными.
— Всё, пошли, — махнул рукой его отец. — Учиться будем. Всю ночь будем учиться, да, Иван? Пока не поумнеешь.
Он схватил Ваню за плечо — грубо, по-хозяйски — и развернул к своей двери. Ваня покорно пошел.
Перед тем как войти в свою квартиру, он на долю секунды обернулся. Наши взгляды встретились.
В его глазах была такая бездна отчаяния и унижения, что мне стало физически больно. Он был не королем. Он был рабом этого пьяного чудовища.
Дверь за ними захлопнулась.
Мама закрыла нашу дверь. Она была бледной.
— Господи, какой ужас... — прошептала она. — Бедный мальчик. Ты видела его лицо?
— Видела, — сказала я.
Я вернулась в свою комнату. Села на кровать.
За стеной началось.
Сначала глухие удары. Потом крик отца: "Пиши, сука! Пиши красиво! Я из тебя человека сделаю!". Потом звук чего-то падающего. И тишина.
Ваня молчал. Он никогда не кричал, когда его били.
Я сидела, обхватив колени, и слушала.
Я ненавидела его днем, когда он смотрел, как у младшеклассника отбирают деньги. Я презирала его, когда он игнорировал меня в коридоре.
Но сейчас... сейчас я была единственным свидетелем его ада.
Он пришел ко мне, потому что больше ему не к кому было идти. Его друзья-шакалы не дали бы ему конспекты. Аня бы не поняла.
Он пришел ко мне, к своему врагу, потому что знал: я пойму.
Звуки за стеной стихли через полчаса. Слышно было только, как отец Вани включил телевизор.
Я легла, накрывшись с головой.
Я не простила его. Нет.
Но я поняла одну вещь. Мы с ним связаны. Не дружбой, не любовью, не симпатией. Мы связаны общей тайной. Мы оба — заложники. Я — нищеты, он — насилия.
И в этом бетонном мешке, под этим стеклянным куполом равнодушия, мы были единственными, кто знал правду друг о друге.
Тук.
Один тихий удар в стену. Со стороны Вани.
Я подождала минуту. И стукнула в ответ.
Тук.
Мы были врагами в школе. Но ночью, в темноте наших разрушенных жизней, мы оставались единственными, кто слышал друг друга через стену.
И этот стук был обещанием. Не любви, не дружбы. А просто того, что мы оба доживем до утра.