- А она вообще кто?
А если всё было иначе?
Если разговор у камина никогда не происходил, если библиотека лишь удобная декорация, придуманная памятью, чтобы закрыть провал, если сама последовательность событий аккуратно склеенная иллюзия?
Она открывает глаза.
Потолок остаётся прежним. Ткань балдахина колышется от сквозняка. В соседней кровати, где обычно спит Амелия, простыни смяты, но пусты. Или не пусты?
Джоана лежит неподвижно, перебирая в памяти утро. Подруга уже проснулась? Или вовсе не ложилась?
Сегодня, кажется, вторник. Хотя ощущение среды ещё не растворилось.
За завтраком всё выглядит привычно до мелочей: кто-то спорит о квиддиче, кто-то жалуется на Снейпа, Паркинсон с привычной едкостью комментирует неловкость Гойла, пролившего сок. Смех, звон посуды, шелест мантий, всё выглядит так же.
А Джоана сидит среди этого движения, не выпадая из общего ритма, но и не участвуя в нём.
Амелия, прищурившись, изучает её лицо чуть дольше обычного.
— С тобой что-то не так.
Ответ звучит автоматически:
— Я всегда такая.
Подруга качает головой, не соглашаясь, но не уточняя. Взгляд её становится внимательнее, будто перед ней стоит не близкий человек, а незнакомка, которую нужно запомнить заново.
В этот момент Джо возвращается мысленно к вчерашнему вечеру. Обсуждали ли письмо? Спорили ли о чём-то? Был смех или же тишина?
Я ведь должна помнить. Это же было совсем недавно.
В спальне она достаёт ту самую тетрадь, куда записывает всё самое важное, чтобы зафиксировать. Страницы шелестят под пальцами, пока взгляд не останавливается на последней записи.
Почерк её. Чернила те же.
«Если я это читаю - значит, уже поздно.»
Слова не выглядят чужими, они принадлежат ей и одновременно нет.
Она пытается восстановить момент написания: где сидела, что чувствовала, кому адресовала предупреждение. Ни образа, ни ощущения.
Закрыв тетрадь, она открывает её снова, словно ожидая, что фраза исчезнет, окажется временным дефектом восприятия. Но текст остаётся на том же месте.
Какая версия меня это знала? И почему не объяснила?
В коридоре её окликают по имени.
Она оборачивается. Лицо знакомое, но имя не всплывает. Парень говорит о встрече в библиотеке, о договорённости, о том, что ждал.
— Не помню, — отвечает она спокойно, извиняясь за неудобство, а не за забывчивость.
Собеседник смотрит на неё с тем странным выражением, которое появляется, когда человек сталкивается с логическим сбоем, но не может его объяснить.
— Бывает, — произносит он, хотя в голосе нет уверенности.
Письмо из дома приходит ближе к обеду. Аккуратный конверт и почерк матери, как всегда, безупречен. Внутри лежит короткая записка и фотография.
Отец стоит в центре, строгий и неподвижный, мать рядом, с натянутой улыбкой.
Но что-то точно не так. Между ними слишком много пространства.
Она считает фигуры. Двое. Потом замечает себя на краю кадра, слегка смещённую в сторону. Трое.
И всё равно ощущение лишней пустоты не исчезает.
Взгляд возвращается к промежутку между родителями. Место, где, по логике, кто-то должен был стоять. Где ткань мантии слишком резко обрывается, как будто часть изображения аккуратно вырезана.
Фотография медленно опускается в карман, но ощущение не исчезает.
Если меня можно стереть с бумаги, сколько времени потребуется, чтобы стереть из памяти?
Вечером она случайно слышит разговор за спиной.
— ..А она вообще кто?
— Джоана. С нашего курса.
Пауза была длиннее, чем нужно.
— А, точно.
Драко находит Джо чуть позже:
— Ты меня избегаешь?
Она смотрит прямо, пытаясь уловить в его глазах отражение прежней уверенность.
— Ты уверен, что помнишь меня? — она делает шаг ближе, — Тогда скажи, как мы познакомились.
— У нас в Мэноре, в саду. Ты приехала вместе со своими родителями.
Почему ему пришлось задуматься, перед ответом?
Поздно вечером коридоры пусты.
Проходя мимо зеркала, Джо замечает странность: отражение будто на долю секунды запаздывает. Лицо в стекле кажется чуть спокойнее, чутка холоднее, чем то, что ощущается изнутри.
Позже, уже лёжа в постели, Джоана долго смотрит в темноту.
Если память избирательна, по какому принципу она решает, что оставить, а что удалить?
И если однажды моё имя вовсе не прозвучит, останется ли хоть что-то, что докажет, что я была?