Пролог
В Нордхавене не использовали слово: «пропал». Здесь всегда говорили: не вернулся.
Как в автомате с шоколадками: деньги ушли — результат не гарантирован. Так удобнее. Меньше вопросов. Легче было сказать: океан, мол, забрал. Или не забрал, а просто не отдал. Но суть оставалось одной — человека нет.
Сначала так говорили только про рыбаков. Это было логично и удобно. Почти большинство жителей Нордхавена работали на судне.
Почти красиво, если не задумываться. Океан капризный — так они говорили. Иногда он берёт больше, чем отдаёт. Иногда вообще ничего не отдаёт. Стихия, романтика, чёрт знает что ещё — выбирай версию по вкусу.
Но потом начали не возвращаться те, кто в океан не выходил. Сначала редко, а потом настолько обыденно, что казалось — это нормально. Каждый день же кто-то рождается, а потом умирает? Ну да ладно.
Не возвращались многие — женщина с ночной смены. Мужик, который пошёл срезать путь через старый пирс. Подросток, ушедший гулять после отбоя. Один раз — почтальон. Его велосипед нашли. Сумку — тоже. Самого нет.
Официально это никак не связывали.
Полиция каждый раз находила объяснение: уехал, утонул, был пьян, замёрз. На всё находились ответы, но редко верные. Всё естественно, никаких убийств. Зачем нам плохая статистика в маленьком городке? Кто за это будет отвечать?
Через пару недель дело переходило в папку.
Через пару месяцев — в статистику.
Через год о нём вспоминали только родственники.
И вот тут романтика как-то резко закончилась.
Спустя пару лет, по словам нашего соседа, наступила тишина.
— Потом всё затихло резко, — говорил он, наклоняясь ко мне через забор. — Даже как-то непривычно стало. Люди по ночам стали гулять, дети на пляж ходили.
Соседа звали мистер Хейл. По крайней мере, так он представлялся. В Нордхавене вообще мало кто утруждает себя именами — все и так знают, кто ты, чей ты и сколько тебе осталось.
Ему было восемьдесят семь лет. Реальных. Настоящих. Не «по документам, но выглядит на семьдесят», а именно таких — когда кожа тонкая, как пергамент, и каждое движение сопровождается комментариями суставов. Мерзко вообще-то. И да, вы видели сейчас много таких, кто доживает? Но вот он был из тех, кто выжил.
Рыбаком он был всю жизнь. Настоящим. Не из тех, кто потом рассказывает, как «океан кормил». Океан его, скорее, пытался прикончить, а он почему-то не соглашался. Пережил три шторма, два пожара на судах и одну историю, про которую он никогда не рассказывал до конца. Всегда замолкал на середине и начинал говорить про погоду.
Дом у него был тёмно-синий. Настолько тёмный, что в пасмурные дни казался почти чёрным. Как будто он специально выбрал цвет, чтобы дом не выделялся на фоне океана.
Он был болтливым. Очень. И одиноким. Что, как я потом поняла, часто одно и то же.
Раньше кто-то не возвращался почти каждый год. Не всегда громко, не всегда заметно, но стабильно. Город к этому привык. Как к плохой дороге или лампе на углу, которая иногда мигает. Раздражает, но живёшь.
А потом — пауза. Никто не исчез. И это пугало Хейла. Для него это уже было ненормально, на что он так и говорил:
— Понимаешь, девочка,— Хейл, понижая голос, хотя вокруг не было никого, кроме нас двоих, — это ненормально. Совсем ненормально.
Я тогда была мелким подростком и, конечно, сделала вид, что мне всё равно. Подростки вообще живут так, будто им выдали бессрочную лицензию на бессмертие. И я была такой. И уверена, что и ты тоже. Мне было плевать кто там пропал и куда. Моих не трогали, значит всё супер.
— Может, просто повезло, — сказала я даже не задумываясь о том, насколько мерзкими звучали мои слова.
Он посмотрел на меня так, как смотрят люди, которые уже знают, чем заканчивается везение, и не считают нужным портить тебе день заранее.
Да, тогда нам действительно повезло.
Не потом.
Не когда мать уехала на работу и растворилась в сером утре, как будто её там никогда и не было.
Не когда отец утопил свою лодку — не в шторм, не по ошибке, а медленно, будто хоронил.
Не когда он начал пить так, что запах дешёвого виски въедался в стены, а его кулаки — в меня.
Тогда — да. Тогда нам повезло.