«НЕНАСЫТНЫЙ» 🍓
«Всё будет супер!» — уверял Саша, запихивая чемодан в багажник. Катя улыбалась, но внутри всё сжималось. Поездка в Сочи — её мечта, но этот отель... старый, советской постройки, с облупленным фасадом. Саша нашел его по «невероятно выгодной цене».
Их встретил запах сырости и хлорки. Консьерж, морщинистый мужчина с потухшим взглядом, молча протянул ключ. Металлическая бляшка с цифрой «13» была холодной, будто из морозильника.
— Тринадцатый? Серьёзно? — фыркнула Катя.
— Везучий номер! — поцеловал её Саша, распахивая дверь.
Номер был таким же, как и весь отель: выцветшие обои с призраками роз, скрипучий паркет и балкон с видом на море, стекла которого были покрыты мутной дымкой. Но главным был запах. Не сырости, как в холле, а чего-то тяжёлого, сладковатого и оттого ещё более противного. Как будто бы давно забытые духи смешались с пылью и порчей.
Первая ночь прошла спокойно, если не считать кошмаров, в которых Катя задыхалась. На вторую ночь они выпили вина, напряжение отпустило, и страсть, сдерживаемая дорогой, наконец вырвалась наружу. Они занимались любовью на скрипучей кровати, их тени плясали на стенах в такт мерцающему свету уличного фонаря за окном.
Именно тогда Катя впервые почувствовала это. За спиной у Саши, в углу, сгустилась тень. Она была плотнее остальных и дышала. Не ритмично, а прерывисто, с хриплым посвистом. Катя зажмурилась, списав всё на вино и усталость.
Но тень не исчезла. Она приблизилась.
Саша, увлечённый, ничего не замечал. Его губы были на её шее, его руки — на её бёдрах. И вдруг... Катя почувствовала другое прикосновение. Ледышащее, влажное. Оно скользнуло по её бедру с противоположной от Саши стороны. Она вскрикнула.
— Что такое? — прошептал Саша, не останавливаясь.
Он принял её крик за страсть. И в этот момент ледяное прикосновение стало настойчивее, конкретнее. Чьи-то невидимые пальцы впились в её кожу, оставляя синяки, а в ушах прорезался голос — низкий, шёпотный, полный нечеловеческой, ненасытной похоти.
«Тепло... Какое тепло...»
Саша вдруг застонал уже не от наслаждения, а от боли. Его спину прочертили длинные, тонкие царапины, будто когтями. Он обернулся, но за его спиной была лишь пустота. Однако давление в комнате стало невыносимым. Воздух гудел, как раскалённый.
— Прекрати! — закричала Катя, но Саша, с помутневшим взглядом, уже не слышал её. Он двигался с новой, животной силой, его движения стали резкими, почти жестокими. И Катя поняла, что это уже не он.
Она чувствовала всё. Две пары рук. Ледяные ладони, которые ползли по её животу, цепкие пальцы, которые впивались в её волосы. Невидимые губы, обжигающие холодом, приникали к её губам, её шее, её груди. В комнате стоял хор стонов: её собственный, Саши и этот третий — хриплый, задыхающийся от давно забытой, ненастоящей плоти похоти.
Она пыталась сопротивляться, оттолкнуть Сашу, но его тело было тяжёлым, как камень. Его глаза, обычно такие ясные, были затянуты молочно-белой пеленой. Он улыбался. Но это была не его улыбка. Это была широкая, голодная гримаса, чужая на его лице.
Существо использовало его. Использовало их обоих. Оно входило в Сашу, как в куклу, наполняя его своими древними, грязными желаниями, и через него прикасалось к Кате, напитываясь их жаром, их жизнью, их стыдом.
Когда всё закончилось, в комнате повисла гробовая тишина. Саша рухнул на подушку и мгновенно уснул с той же не своей улыбкой на лице. Катя лежала, не в силах пошевелиться. Всё её тело ныло от синяков и ссадин. А в углу, у балкона, стояла тень. Теперь она была чётче. Угадывались очертания высокого, тощего тела, склонённой головы. И два белых пятна, горящих, как фосфор, смотрели на неё с немым, обещающим голодом.
«Завтра...» — прошептал ледяной ветерок у самого уха.
Утром Саша ничего не помнил. Спину ему, конечно, исцарапала Катя в порыве страсти, а кошмары — это от переутомления. Он был бодр и весел.
Катя молчала. Она знала — это не кошмар. Оно здесь. Оно попробовало их на вкус. И оно голодно. Оно будет возвращаться снова и снова, каждую ночь, становясь всё смелее, всё реальнее. Потому что номер 13 в этом отеле — это не несчастливое число. Это стол, на который подали их ужин. А они сами стали главным блюдом для того, чей голод длится вечность.