37 глава
Все кончено.
Правда вылезла наружу.
Моя болезнь проговорена и признана.
И Нила не сбежала.
Она не смотрела на меня с жалостью и отвращением. Она приняла меня и полюбила ещё больше.
Ее эмоции вызвали крушение, эхом отзываясь в моей душе. Честно говоря, я дал ей ответы. И с ответами обрел свободу отпустить все и отправиться в путешествие от новой к вечной любви.
Я хотел прижать ее к себе и никогда не отпускать. Я хотел упасть на свои гребаные колени и благодарить ее в течение всей оставшейся жизни за то, что она была достаточно храброй, чтобы принять меня.
Жизнь вместе не была гладкой. Наше прошлое было полно долгов и разрушений. Наше будущее, даже если мы имели будущее, будет наполнено непониманиями и недоразумениями.
Меня было не так уж легко любить.
Я знал это. Кестрел знал это. Жасмин знала это. Были времена, когда это было слишком. Когда их добрых намерений было недостаточно, и я должен был уехать, чтобы собраться с силами.
Я никогда не ненавидел их за то, что им бы нужен перерыв от ненормального брата. Но Нила... Она будет лишена этого. Я буду брать, брать и брать, пока эта волнующая, счастливая любовь не превратится в пепел.
Мог ли я сделать это с ней?
Мог ли высушить ее без остатка и надеяться, что она достаточно сильна спасти нас обоих?
Было ли у меня право ожидать этого от нее?
Нет. У меня не было никакого права.
Мне стоило отправить ее за границу и убить своего отца, покончив со всем. Но сейчас, когда заполучил ее... разве я мог отпустить?
Нила не двигалась и не говорила. В ее взгляде отражалось множество мыслей.
Я пробормотал:
— В тот день, когда Кес подарил тебе Мот, я пришел к твоим покоям ночью. Стоял снаружи часами, пытаясь взять себя в руки и не дать тебе увидеть, как я страдаю.
Нила втянула воздух.
— Он сказал мне, что это была твоя идея. Что ты хотел дать ее мне на следующий день после Второго долга.
Я вздрогнул. Звучало так будто я хотел купить ее прощение за страдания, подарив чертову лошадь.
— Не совсем так. Я просто хотел подарить тебе то, чего у тебя не было прежде. — Обычно я бы остановился, подобрал бы слова и не сказал то, что было бы близко к правде. Но сейчас все изменилось. Мне нужно было многое рассказать, и я был в состоянии говорить откровенно.
Перемещая поднос с едой по кровати, я откинулся на подушки и потянул за собой Нилу. Мы лежали обнявшись, наши ноги были переплетены.
Долгое время я обнимал ее и будто погрузился в мысли Нилы. Между нами не было барьеров — лжи и неприятия — и это было больше, чем могли сказать слова.
— Когда мы направлялись на поло, я понял, что ты чувствуешь к ней. Что-то в твоей душе смягчилось, появилось желание владеть чужой жизнью. — Я вдохнул цветочный аромат волос Нилы и прошептал: — Ты влюбилась в нее быстрее, чем в меня.
Нила прижалась ближе, крепко обнимая меня.
— Все это время ты знал, что я чувствую?
Ей причиняло это боль? Понимание того, что я чувствовал то же, что и она, ощущал ее панику, проходил через ее агонию? Делало ли меня плохим человеком то, что я не только издевался над ней, но и также испытывал на себе последствия своих же действий?
Я кивнул.
— Каждый долг. Каждый спор. Я чувствовал.
Нила молчала. Чувство несправедливости волнами исходило от нее. Мне не хотелось, чтобы она думала, будто я ее использовал — что подслушивал ее эмоции.
Я добавил тихо:
— Вот почему Кат тебя ненавидит. Он понимает твою власть надо мной — власть, которую я учился скрывать всю жизнь. И которая есть и у него тоже.
Нила напряглась.
— Не только Кат имеет над тобой власть. Ещё Жасмин... и Кестрел.
Я напрягся, но вынудил себя расслабиться. Я пообещал быть откровенным и содержу слово.
— Да, у Жасмин Тот же самый недуг, но моя форма хуже. У нашего отклонения есть разные степени тяжести. У меня необычная, близкая к шестому чувству — если доктора верят в этот феномен, конечно же. Моя эмпатия развита на высшем уровне, я могу заболеть, если кто-то рядом болен. Мой сердечный ритм неустойчив, если человек рядом со мной переживает.
Нила замерла в моих объятиях.
— О боже мой. На источниках! — Ее челюсть отвисла. — Тогда твой сердечный ритм был неустойчив. Я подумала, что ты болен... — Она опустила взгляд. — На самом деле я подумала о другом. Я решила, что ты...
— Что? Расскажи мне.
Нила посмотрела мне в глаза.
— Я подумала, что твое сердце перестало биться.
Я тяжело сглотнул.
— Возможно, ты сама чувствительна по отношению к другим людям. Мало кто замечает смены моих настроений, пока не становится совсем плохо. Годами у меня получалось хорошо это скрывать. С девятнадцати до двадцати шести выходило идеально. Не считая нескольких срывов отца и братьев, мне удавалось отстраняться от их эмоций.
Нила почти самодовольно усмехнулась.
— Но не со мной.
Я поцеловал её, проникая языком в рот. Какое-то время пробовал ее на вкус, будто целовал в первый раз. И казалось, что так и есть. Впервые я позволил себе быть откровенным и честным.
Я изменился.
Совершенно другой человек.
— Я не мог противостоять тебе.
Я не мог перестать прикасаться к ней. Мне хотелось быть ближе.
Возможно, я смогу показать, что это не самом деле значит? Что мне от неё нужно?
Нила разорвала поцелуй.
— Какая власть Кеса над тобой?
Меня затошнило при мысли и Кесе и Ниле прошлой ночью. Но я не мог отрицать, что это была моя идея. Брат просто подчинился и сделал все по своим силам. Я смогу простить его... со временем.
Я вздохнул, думая о том, что в моем брате не было ни капли эгоизма. Он помогал и был добр ко мне с первого раз, как решил забрать из психиатрической лечебницы. Это был мой третий раз, а мне ещё не исполнилось и пятнадцати. Кестрелу было двенадцать, но он собрал вещи и сбежал. Пересёк весь город, проник на территорию лечебницы, чтобы вытащить меня.
Стоит сказать, что нам так и не удалось сбежать. Мы были пойманы докторами и Кеса отправили домой. Но в ту ночь укрепилась наша связь, и ее не могли разрушить никакие угрозы или пытки.
— Кес особенный, — сказал я, пожав плечами. — Пока я сходил с ума от вещей, что не мог контролировать, и желал убивать без особой на то причины, он научился приручать внутренние мысли и желания. Он мастерски овладел искусством блокировки своих потребностей, чтобы я мог находиться рядом с ним. Доктора сказали, что он вроде убежища для меня. Чем дольше мы вместе, тем лучше у меня получается держать себя в руках.
Нила не отрывала от меня взгляда, но от неё исходили волны понимания.
— Мне всегда было интересно, почему он мог к тебе прикасаться. Я ожидала, что ты его ударишь, но ничего такого не происходило. Казалось, что ты... расслаблен.
Я кивнул.
— Потому что так и есть. В какой-то степени Кес манипулирует мной, но я позволяю ему, потому что это помогает.
— А Жасмин? — она понизила голос. Нервно отвела взгляд. Но тем не менее, я знал, что Нила хотела спросить. И к этому вопросу был не готов. И никогда не буду готов говорить о том, что произошло с моей сестрой той ночью.
Прижав палец к её рту, я покачал головой.
— Я не хочу говорить о Жас. Ещё нет.
Она нахмурилась.
— Я могу принять это. — Над нашим маленьким оазисом начали сгущаться тучи. Я напрягся от вопроса, зарождающегося в её головке.
Застонал, желая не отвечать, но зная, что должен ответить.
— Ты хочешь знать, почему я заставил тебя пройти через всё это прошлой ночью, так ведь?
Она заерзала.
— Не думаю, что смогу привыкнуть к тому, что ты читаешь мои мысли. Но да.... ты прав.
С каждой проходящей секундой, она немного отвергала меня, вспоминая как я устранился и бросил её прошлой ночью. Но я никогда не бросал её. Я оставил её, чтобы сыграть свою часть в этой, ещё не оконченной, пьесе.
— Всё очень сложно.
— Рискни.
Я уставился в потолок, прижав её крепче.
— Ты знала, что вчера велась запись происходящего, — это был не вопрос.
Она поёрзала в моих объятиях.
— Да. Знаю, Кес хотел, чтобы всё выглядело, будто мне больно и ужасно страшно.
Ладони сжались в кулаки, когда я вспомнил, что Кес сделал против моей воли. Я не упрекну ни Нилу, ни моего брата, что нашли это небольшое удовольствие, но и не означает, что когда-нибудь я это преодолею. Потребуется какое-то время, чтобы пережить это, и вечность, чтобы об этом забыть.
— Есть и другие записи, Нила.
Она прикусила губу. Печаль, плотная и тяжёлая, накрывала её.
— Знаю. Догадалась, что у вас так же есть видео выплаты долгов моей матерью.
— Это я сказал Кестрелу сделать то, что он сделал, подсыпав таблеток Кату и Дэниелю, чтобы их вырубило.
— Что?
— Ты и Кес давали лишь небольшое представление, пока я творил настоящее шоу, — сердце сжалось от понимания, что она ненавидит меня за то, что я сделал. Но ей придётся примириться с этим, ибо это был единственный вариант, который пришёл мне в голову, не вызвав подозрений у Ката, чтобы предотвратить её изнасилование и выиграть время, чтобы дожить до следующего дня и найти решение.
— Ты мне доверяешь? — пробормотал я.
Она замерла. На мгновение, её эмоции закричали «нет». Затем она расслабилась, позволяя любви занять место обиды.
— Да.
Сердце распирало от чувств. Я жаждал поцеловать Нилу снова, чтобы доказать — её доверие никогда не будет безрассудно потрачено или подорвано.
— Я знаю, что делаю. Просто, оставь это мне.
Через минуту она наконец растаяла в моих руках, прижимая с губами к моей груди.
— Хорошо.
Хорошо...
Столь сладкое благословление. Столь искренняя уступка.
Я никогда не был так невесом и свободен. Это было так чертовски ново: опустить свои, разрушенные бомбами, стены и по-настоящему сдаться Ниле. Я не напрягался и не прятался в лёд — я позволял себе чувствовать всё, что чувствовала и она. Ощущать, как сильно она хотела спасти меня. Как сильно хотела уберечь меня. Насколько ей нужно было понять меня.
Я даже знал то, что она пыталась оставить в секрете. То, что она никогда не сказала бы вслух, но я всё равно знал это.
Она хотела, чтобы я выбрал её вместо всех остальных.
Вместо Жасмин.
Вместо моего наследства.
Моего мира.
Хотела так яростно, что это чувствовалось в каждом ударе её сердца.
Она боялась, что я снова вычеркну её. Боялась, что я попрошу более гнусных вещей от неё. Боялась, что снова возведу стены, снова завернусь в привычный лёд, и попаду под влияние отца.
Когда-то давно я бы вернулся. Я бы вернулся к тому, что знал, потому что был слишком труслив, чтобы поверить в то, что всё может быть лучше.
Но не в этот раз.
Я разваливался на части прежде, чем она безоговорочно изменила меня. Я не хотел сломаться. Старался держать себя в руках. Но в момент, когда она попросила меня уйти, в секунду, когда сказала, что часть её сердца, что любит меня, умирает — я почувствовал это.
Почувствовал, как затухают угольки её любви. Она сказала правду. Мне казалось, это конец. И я разрывался на куски, когда что-то, настолько чистое, у меня отняли.
Я знал, какого это — жить в одиночестве. Я знал, какого это — жить с ней, чувствуя её любовь.
Это ни шло ни в какое сравнение.
Не теперь.
И клянусь Богом, правда была в том, что ей не нужно переживать. Я ни за что снова не причиню ей боль. Я проведу остаток жизни заботясь о том, чтобы защитить её как чёртову богиню, коей она и была. Посвящу дни, строя крепость, святилище, целый мир — для неё — и это, всё равно, не шло бы ни в какое сравнение с тем, что она дала мне.
Она мой номер один.
Превыше всех остальных.
Даже превыше меня самого.
Отсюда нет дороги обратно.
Она — моё спасение, моя причина, чтобы жить, моя королева.