Черная лента.

Телега с мыслями о фиках с картинками, видюхами и музыкой : https://t.me/RiZzzoTtttoooo

________________________________________________________

— ...поэтому проблем не должно возникнуть, — важно заключил Клаус и забросил еще один жареный орешек в рот, довольно захрустев. — Будешь?

      Он протянул кулек кузине — Матильде Фирмин, но она, чуть поморщившись, вежливо отказалась. Всегда вела себя как леди, объект для подражания, и любое ее движение было исполнено грации, такта и гордости.

— Несомненно, если ты сам будешь присутствовать на контроле ворот. Конечно, провоз декларирован, но нельзя слепо надеяться на удачу. Неожиданности могут возникнуть на любом участке дороги.

— Не возникнут, — хрустел Клаус, придерживая двумя пальцами велюровую шторку и с любопытством наблюдая из окошка кэба за раскинувшимися лугами и лесами. — Все уже оговорено...

      Пастух в плетеной шляпе перегонял пятнистый скот к водопою, немного выше пролетали резвые птицы, у обочины на теплом ветру колыхались ветки деревьев. Природа жила своей жизнью, ближайшие деревни смиренно перенимали ее правила, храня мир и покой. А они вдвоем — в шкатулке на колесах — двигались в Разведкорпус на встречу с командором Эрвином Смитом для согласования всех деталей по поводу перевозки секретного оружия сегодня ночью. Но Клаус не намеревался останавливаться на безвозмездной благотворительности. Потребность и так некстати возникшая проблема зудели ненавистным комаром у уха: ему необходима кровь Эрена настолько же, насколько необходимо ни в коем случае не допустить перевода и зачисления Якоба в ряды заочно погибших разведчиков.

— Ты в курсе, — тягуче заговорил Клаус, переведя взгляд на решительного вида кузину, — что наш дорогой и милый Якоб решил причислить себя к «Крыльям свободы»?

— В каком смысле? — Мод нахмурилась, не на шутку посерьезнела. — Он хочет покинуть Гарнизон?

— Да, милая моя, да, — манерно произнес Клаус, и, пока лицо кузины каменело от возмущения, в его душе разливался яд, выжигая всё на своем пути: в какое же отчаяние впадет дражайшая матушка, если он позволит младшему братцу совершить непростительную ошибку?

      Якоб, несомненно, был среди троих братьев самым нежным, добрым, искренним. Его робость умиляла, подкупала, и никто не думал, что он когда-нибудь сорвется и побежит нести солдатскую службу. Ему пророчили совсем иное: меценатство, жизнь в процветании и роскоши. Как такой невинный цветок решился броситься в грязь, в нищету и быт в казармах? Ни Клаусу, ни их матери-графине эта тайна так и не раскрылась.

      Жертвоприношение — вот что видел Клаус в поступках наивного младшего брата.

      Даже Эдмунд, славившийся остроумием, стремлением к справедливости и потрясающим благородством, не пошел бы на такое безумство! Ни во имя мира, ни во имя честности и правды.

      «Защита близких и человечества не предполагает один только путь», — так бы сказал покойный наследник.

Что там говорить! Королевская Полиция — еще куда ни шло, но не Гарнизон и уж тем более не Разведкорпус!

      Но с прорывом Стены, когда во второй раз титаны обрушились на город и пережрали немало гражданских и вояк, Якоб по несчастью оказался на посту и его явно контузило! Уже после, в одной из палат лазарета, где им удалось скрыться от воя и душещипательных криков, Клаус услышал страшное заявление от своего последнего брата: «Потом, когда восстановлюсь, я подамся в Разведкорпус». Подумаешь! Чего не взбредет раненому в голову человеку? Он помнит, как улыбнулся Якобу, согласно кивнул, поцеловал на прощание и ушел восвояси.

      Однако в груди Клауса почти сразу зародилась гнетущая тревога: она вцепилась острыми когтями в его легкие, пронзила их насквозь.

      Он брел к выходу, навстречу валили искалеченные военные — кто ковылял, кого несли на руках, — скакали медсестры, а брызги крови расплывались в ковер. С каждым шагом Клаус мрачнел: быть может, то был не бред, а истинные намерения Якоба?

      Но как же так? Ведь, столкнувшись с подобным ужасом, вполне можно лишиться рассудка! Он сошел с ума!

      Клаус мучился, скрывал мытарство и опасения за брата, уверял себя, что Якоб не настолько храбр. Не настолько безумен! Ему же всегда недоставало доблести.

      Он был маменькиным сынком, мальчиком со светлыми, почти снежными, волосами и зелеными, как поля за окном, глазами. Прятался за необъятную юбку матушки, пока он — средний — с ворами ошивался в катакомбах Подземелья, а Эдмунд активно изучал право и мечтательно примерял пиджаки для первого заседания в палате.

      Когда он вырос? Когда успел охрабреть?

      Когда убили Эдмунда? Или когда умер отец? Или когда титан снова прорвал Стену?

      Когда?

— Клаус, — позвала его Мод, — откуда тебе известно?

— Донесли.

— Кто?

— Источники не разглашаю.

— В любом случае, — с упрямством продолжила она, — пока ему не одобрит командование Гарнизона, он...

— Уже одобрило.

— Как?

— Вот так.

— Нет, — подчеркнула Мод, и Клаус напрягся. — Как ты это допустил?

      «Что?..»

      Теперь он понял, почему за ней волочился треклятый Эрвин Смит: Мод на него посмотрела с таким уничижением, с такой претензией, которым нет ни конца ни края. Кабину покачивало, но только ее прямой, тяжелый взгляд не сходил и словно жег его каленым железом. Терпение Клауса маятником подхватило ритм экипажа.

      Он дернул плечами, подался ближе и наигранно широко улыбнулся, показав зубы:

— Так же просто, как сегодня проверю одного нашего общего знакомого на его надежность.

— Он не поставит подпись вслепую.

      В ответ Клаус едко усмехнулся.

— Да что ты говоришь... У них каждая жизнь на счету.

— Якоб — младший брат спонсора. Кусать руку, что тебя кормит, не звучит достаточно разумно.

— Якоб тоже человек со своей волей, — напомнил Клаус и уже ласково добавил: — Орешков?

      Он заманчиво закинул очередной еще теплый каштан прямо на язык. Они давно не ели и пропустили все перекусы. Мод однозначно не хотела идти на поводу, но голодные глаза выдавали — она взглянула на полный кулек. Жареные каштаны задорно подпрыгнули, зашелестел бумажный пакет, и Мод всё же снизошла:

— Да, — стянув белую перчатку, она запустила проворные пальцы в каштаны, — не буду против.

***

      Эрвин потирал переносицу, примостившись бедром к рабочему столу. Обдумывал. Визуализировал. Просчитывал.

      Клаус следил за командором из кресла: положил локоть на мягкий подлокотник, пальцами водил по ниткам ободранной временем ткани. Мод заняла место у стола и присматривала за ним, словно наказывая кузену вести себя прилично. Сложа ладони в перчатках одну на другую, держалась статно, молчаливо, даже величественно, как и подобало графине.

— Думаю, что помощь не будет лишней, — подытожил Эрвин после того, как выслушал предложенную Клаусом и Мод стратегию. — Мы встретим вас на повороте у лесополосы примерно после полуночи. Ваше Сиятельство, успеете к обозначенному сроку?

— Всенепременно, — неловко ухмыльнулся Клаус из-за несвойственного Эрвину Смиту обращения.

      В более непринужденной обстановке и без кузины всё происходило обычно менее официально.

— Всё уже заключено, и все долги — закрыты. Задерживать на границе не станут, а на эксклюзивную поставку в Разведкорпус даже не подумают. Телеги уже загружены партией тканей, а ваш заказ — надежно скрыт. До центра слух не дойдет.

— Я вам верю, — улыбнулся Эрвин. — Ваше содействие и спонсорство очень ценны и важны для блага всего человечества.

— Кстати, насчет блага и человечества, — зацепился Клаус, ровнее усевшись. — У меня есть некоторые мысли по поводу еще одной помощи.

— Я всё думал, — обогнув рабочий стол, Эрвин остановился за спинкой кресла, — когда же вы захотите перейти к не менее значимой для вас теме.

      Клаус молчал, не отрываясь от командора.

— Расскажите подробнее, для чего вам нужна кровь Эрена и по какой причине мы должны допустить вас к исследованиям.

      Эрвин сел и с бережностью посмотрел на Мод, которая за всё это время ни разу не проронила и слова, позволяя мужчинам вести диалог.

      Клаус встал на ноги, воспользовавшись учтивым безмолвием, сплел пальцы за спиной и деловито зашагал к столу:

— Вы упустите великий шанс перевернуть будущее в нашу пользу.

— Прекрасные слова, но есть ли в них смысл? Вы можете предложить что-то, неподвластное силам исследовательского отряда?

— Замечательный вопрос, командор! — хлопнул в ладоши Клаус. — Но, пожалуйста, не забывайте, что фамилия моей семьи давно стала олицетворением аптечного дела. Только представьте, какие накоплены знания: заявляю, что лучше нас не сыскать никого.

      Выслушав пылкую речь, Эрвин с еле уловимой насмешкой оперся о стол. Мод неторопливо перевела внимание с командора на кузена и обратно, в то время как Клаус исходил от предвкушения: его наконец-то познакомят с тем самым мальчишкой — с Эреном Йегером. Настойчивость, вбитая в него его угрюмым дедом-врачевателем, с возрастом только окрепла, как и умение лавировать между возражениями, перенятое уже от отца. Сомнений быть не могло: их обязательно познакомят.

— То есть вы предполагаете, что способны создать уникальное лекарство?

— Не только! — с азартом отметил Клаус и со скользящей в голосе страстью осторожно договорил: — Представьте, если бы мы наделили человека мощью титана.

— Это невозможно, — отрезал Смит.

      Склонив к плечу голову, Клаус, сквозь улыбку, заговорщическим тоном задал простой, но каверзный вопрос:

— Вы уверены?

      Они почти сцепились — напряжение блеснуло между ними, как первый луч на заре. В кабинете повисла тишина. Мод в переговоры не вмешивалась: вместо того чтобы поддержать, она развернулась к окну и предоставила ему возможность вести трактации самому — в конце концов, это не ее битва.

— Во всяком случае, — рутинно протянул Клаус, поправив накрахмаленные манжеты под шерстяным пиджаком, — вам ли не знать, насколько необходима сила моментальной регенерации? С такой возможностью солдаты Разведкорпуса могли бы сразу после укуса отращивать себе руки и ноги. Смертность сократилась бы в разы. Необходимо лишь вывести формулу, расщепить молекулы и воссоздать в новейшей вакцине.

— В таком случае не смею препятствовать новаторским идеям во благо человечества. Вас проведут к Эрену сегодня. Но весь процесс будет проходить под строгим контролем Корпуса.

— Надеюсь, — Клаус склонился к кузине, — моей дорогой сестренке разрешат присутствовать во время забора крови?

— Если графиня сама того пожелает, — произнес командор даже не столько с галантностью, сколько с нежностью.

      Клаусу показалось, что Мод даже улыбнулась. Краешком губ и всего на секунду, но он нашел в ее жесте милое признание. Какая жалость, что их связь не сулила счастья. Графиня никогда не вступит в брак, а командор, в свою очередь, — завтра или послезавтра ляжет в землю здесь или за Стенами.

— Благодарю вас за доброту, командор, — сказал Клаус, и на этом его игра словами закончилась. Он продолжил беседу серым, бездушным тоном: — Кроме всего хорошего, у меня к вам есть просьба. Вам должно было поступить прошение касательно перевода моего младшего брата.

      Клаус ступил ближе — ухмылка потухла на его лице:

— Не подписывайте. Ни в коем случае. Иначе наша с вами дружба закончится и очень быстро.

      По непроницаемому виду Эрвина стало ясно, что и этого он ожидал. Опустив руку, он выдвинул ящик — зашелестели бумаги, и перед Клаусом появилось проштампованное заявление о зачислении, но без подписи. Клаус тут же ужалил взглядом хладнокровного Смита, но тот и не шелохнулся.

— Мне передали совсем недавно. Буквально за пару часов до вашего приезда.

— Что же вы решили? — в голосе Мод прорезались стальные нотки, черные глаза сверкнули почти так же, как тогда, в карете.

— Пока ничего, — успокаивающе сказал он, кивнув на исписанную бумажку, — но ваш брат — такой же человек, как и все. Он убежден в своем долге и желании примкнуть к нашим войскам. Я не стал бы подписывать без возможности уведомить вас об этом.

— Мы против, — непреклонно заявил Клаус, сморщив нос.

— Сегодня я этого не сделаю, — Смит взял документ и передал графу, а тот, дотошно изучив, спрятал его во внутренний карман костюма, — но завтра он может вновь попросить, если не потребовать, перевода. Отказывать добровольцу, имеющему очевидные связи, в условиях дефицита личного состава как минимум подозрительно. И, поверьте моим наблюдениям, убежденный в своем решении человек от него не отступит.

      Понятно, на кого он деликатно намекнул, но та девчонка и его брат — разные не только полом, внешностью и родом, но и банальным темпераментом. Якоб слаб, простодушен, по-детски опрометчив и ведом принципом самопожертвования. Зачем? Для чего? Почему ему, как и Мод, всё не сидится в шелках в семейном поместье или в их ложе в театре? Схоронить свою юность ради чего? Призрачной цели оказаться... полезным?

      Озарение пронзило Клауса шипованным штыком.

— Но вы, — обвел их глазами Эрвин, — можете попробовать его переубедить. Единственное, что вам остается.

— Просто не ставь сраную подпись, — проскрежетал Клаус. — Больше не принимай бумажек от моего братца: ни к чему мусору храниться в командорских ящиках.

— Хорошо, — покорно прикрыл веки командор, уступив графу в его прихоти.

      Оставив дражайшую кузину наедине с главнокомандующим Эрвином Смитом, Клаус улизнул обхаживать почти свои новые владения. Ему же необходимо знать, во что он вкладывает свои золотые и как с ними обходятся. Но также он тайно хотел понять причины сумасбродных подвигов отважных идиотов и родного брата: почему их так тянет сюда?

      Отданное ему заявление грело грудь сквозь многослойность тканей.

      Уже завтра всем строем Разведка отправляется навстречу зубастой смерти, а сегодня — слоняется по коридором древнего замка, травя анекдоты про недотеп-титанов. Клаус смог перехватить несколько баек, пока прогуливался по первому этажу, и даже встретил пару шумных компаний, которые гоготали так, что камни сотрясались. Удивительно, насколько люди способны приспосабливаться...

      ...или все и каждый сошел здесь с ума.

      Что, впрочем, было бы неудивительно, а для Клауса — еще и до коликов забавно.

      На самом деле, Клаус сам себя считал слегка сумасшедшим, если рассматривал свою человечность под лупой адекватности. Сколько он себя помнил, он не мучился из-за тревожных расстройств, не испытывал сострадания, жуткого страха и совершенно не интересовался жизнями других. Если он и интересовался, то только в исследовательских целях. В целях познания неизведанного. Помнил, как резаной свиньей вскрикнула нянька и следом упала в обморок, когда он притащил в свои покои распотрошенного кота. Тогда мать в припадке бросила его скрипку в огонь — Клаус ничуть не расстроился и даже, наоборот, завороженно приблизился к огню: скрипка так звеняще клацала, когда лопались струны, — и лишь придя в себя, графиня впервые раскаялась и припала к его детским коленкам мокрыми щеками. Пообещала заказать новую, но не успела: Клаус добыл бродячего кота и забил несчастного камнем. В их громадной трехэтажной библиотеке он по счастливой случайности наткнулся на книгу — в дальнейшем значимую для него вещь, — в которой и вычитал верный, но кровожадный способ изготовления струн для скрипки.

      Вытащить еще теплые, мягкие кишки из животного. Промыть, очистить от жира, выделений и закинуть вымачивать в холодную воду на десять часов.

      Но когда Клаус вспарывал живот бедному животному, он не чувствовал ничего. Ни сострадания, ни мук совести, ни отвращения. Ничего. Разве нормальный человек должен испытывать бесцветное ни-че-го? Быть может, ему тогда стоит податься в солдаты Разведкорпуса? Здесь бы его равнодушности обзавидовались все, кто хоть раз столкнулся со Смертью. Был бы он самым ненормальным из всех полоумных.

      Зато он узнал много нового для себя: понял, где сердце, и сравнил на глаз, какое же оно маленькое в соотношении с человеческим. Какие, оказывается, у них крошечные почки и как аккуратно они помещаются в детскую ладонь — такие упругие, гладкие, похожие на розоватые бобы.

      В тот день Клаус впервые соприкоснулся с бесчувствием. Он шел с ним в ногу еще долгое и долгое время, но в какой-то момент оно стало рушиться, крошиться трухлявым деревом.

      Вытащив из кармана штанов пузырек с белым порошком, раскованный Клаус откупорил его и, не сбавив шага, в потоке пернатой толпы высыпал горсть на ребро ладони и с жадностью занюхал. Искры со снежинками влетели в носовые пазухи и на скорости проскочили в мозг, запустили настоящие фейерверки энергии — Клаус взбодрился, тряхнул головой и шумно охнул. Убрал пузырек в карман, достал травяную самокрутку и удовлетворенно, с тягучим наслаждением, закурил.

      Теперь он снова чувствовал жизнь.

      Череп пустел, клубы дыма вываливались за зубы — глаза краснели, тело наполнялось силой, а мир вокруг наливался красками, пух от теплых лучей, рыжел...

      Минуточку.

      Нога Клауса зависла в воздухе — он на пятке развернулся к зелени внутреннего двора, опустил глаза на рыжую кучерявую макушку с черной лентой от уха до уха. Без спроса присел рядом на холодную балюстраду. Рэйла вонзилась в него свирепым взглядом.

— Надо же! — Клаус положил ладонь на балясину, нахально приблизился. — Какая судьбоносная встреча! Как дела? Скучала?

      Она молчала, сжимая в одной руке натертый клинок, а в другой — серую дырявую тряпку. А им можно бродить по штабу с ножами? Прекрасная дисциплина.

— Вижу, ты была занята делом. Прости, я не отвлек?

— Отвлек.

— Грубиянка, — хитро прищурившись, он медленно подался к ней, будто и мысли не допускал, что приставать к вооруженному солдату — а особенно, если этот солдат — с позором изгнанная из постели женщина, — опасная затея.

— Чего тебе от меня надо?

      Рэйла сидела в тени атриума, свесив одну ногу, а вторую подставив удобнее под локоть, по-видимому, давно; чистила личные кинжалы и, как Клаус оценил на глаз, довольно недешевые. С гравировкой. Она явно не хотела ни видеть его, ни вести разговоры, а потому гуще хмурилась, хохлилась и глядела не него исподлобья. Недружелюбно.

— Зачем подсел? Что ты тут вообще забыл?

— Я — спонсор, девочка, — гордо ткнул себя в грудь. — Ваше дело — теперь и мое дело.

— Брехня, — фыркнула она.

      Внезапно откуда-то послышался птичий стрекот: кажется, с неба на лужайку спустилась маленькая птичка. Затем к крошечному воробью присоединилась прыгающая подмога таких же коричнево-пушистых шариков. Стрекот усилился.

— В тот вечер ты так не бурчала, — досадно вздохнул он, отвернувшись от воробьев. — Даже не понимаю причину твоей озлобленности, ведь я тебя простил.

— Простил? — скривилась она, безжалостно стиснув наполовину убитую тряпку.

— Да, я же не изверг. Знаешь, я уважаю и очень люблю женщин. Вы такие же простые и сложные, как струны скрипки, и если нет идеального слуха, то звучание скрипки не благословит, а наоборот — безжалостно уничтожит. Поэтому я больше не сержусь на то, что тогда, — коварным прищуром он облизнул ее зардевшиеся щеки, — ты произнесла чужое имя.

— Не было такого, — выпалила она не подумав.

— То есть в тот самый момент ты не позвала капитана Ле... — не успел Клаус договорить, как вострый нож угрожающе возник перед ним.

      Ее глаза заледенели, пожар в них словно бушевал за стеклом, а ухмылки и легкости как и не стало — гладкое, безэмоциональное лицо. Ни морщинки, ни хмурых бровей. Острие утыкалось Клаусу в подбородок и, стоило ей пойти дальше, как она бы нанизала его челюсть на нож, как шматок мяса.

      Но, конечно, она бы так не поступила. Детские угрозы.

      Клаус мягко улыбнулся, поддался и поднял ладони.

— Ты что? Явился сюда, чтобы нагадить мне? — гневно заговорила она.

— Ни в коем случае, — она опустила клинок, оглянулась по сторонам и, удостоверившись, что свидетелей ее глупости нет, снова принялась начищать лезвия. — Тебе бы поумерить пыл...

— Знаю, — буркнула она, перебив.

— ...иначе проблем не оберешься. Вы, девчонки, всегда ведетесь на эмоции.

— Да завались ты.

— Но, как бы я не хотел тебя подразнить, — он затянулся и, выдохнув, продолжил, — время у меня ограничено и за мной вот-вот придут.

      Под любопытным взглядом Рэй Клаус залез во внутренний карман пиджака, просунул пальцы поглубже, пройдясь прямо по плотной, неприятно царапающей подушечки бумаге, и выудил то, что его обязали передать. Как только Рэй увидела черную вязаную маску, она сразу просияла, а губы ее приоткрылись. Она обернула клинок тряпкой, положила под ногу и бережно приняла маску. Видимо, она и не надеялась ее вернуть.

— Сколько раз ты уже проникла в полицейский штаб? — невзначай спросил Клаус, но Рэй неожиданно поникла, померкла.

— Зачем спрашиваешь?

— Мне интересно. Не бойся: я не выдам, — шепнул загадочно. — Ты же меня не сдала. Тогда, после пальбы во дворе.

      Она повернулась к нему, вгляделась неверяще, осмотрела лицо, плечи, руки, будто искала подсказку, намек на его сметливость.

— Д-да... Откуда тебе всё известно?

— Я свои источники не разглашаю, — самодовольно заявил и вновь втянул травяной дым. — Твоя история меня поразила. Конечно, я догадывался о близорукости полицейских, но чтобы настолько... Сколько вина ты успела утащить? А как ты так смогла проникнуть, ни на кого не напоровшись? Я бы нашел применение твоим способностям, задумайся.

— Спасибо, — робко улыбнулась она, убрав волосы за ухо, — но я тоже лишнего болтать не люблю. Тем более незнакомым личностям...

— Но мы знакомы! — показательно возмутился он. — Ты даже голая лежала на моей кровати...

— Ничего не рассказываю! — зашипела она.

— ... и я тебе лизал, — припомнил, но в ответ услышал рык:

— И предложения тоже не нужны! Я здесь. В Разведкорпусе. И, возможно, завтра уже умру. Ищи себе других дур.

      Она закончила, оставшись при своем, как и тогда. Клаус тайно очаровался, позавидовал такой преданности делу, но до конца ей он так и не поверил: обычно за ядовитыми колючками прячется нежное сердце.

      Какой мрак. Клаус опять затянулся и упал в блаженный кайф.

— Звучит воодушевляюще, — расплылся он в улыбке, но, заметив, как Рэй безотрывно пялится за его плечо, запоздало обернулся.

      Леви. Тот самый Леви.

      Вчерашний рэкетир, бандит и убийца, сегодняшний капитан, предмет обожания всех девиц Стен и сильнейший воин человечества. Не поднялся, а взлетел по карьерной лестнице!

— О, кто же там идет, — зыркнул Клаус на всполошенную Рэй и подавился смехом: — Наш общий друг. Согласна?

      Клаус чувствовал, как презрение капитана прожигало затылок, и сильнее заводился.

— Полагаю, мне пора.

      На прощание он почтительно склонил голову перед Рэй, встал и, не вынув дотлевающей самокрутки изо рта, посмотрел на серьезного Леви, когда тот подошел. На низкорослого, дышащего ему в грудь нервного комка цинизма и жалкого эгоцентризма. Уникальное насмехательство природы над человеком.

— Эрвин ждет тебя, — строго сказал Леви, недоверчиво наблюдая за шаткими, шуршащими шажками Клауса. Кивнув, граф последовал к выходу, точно специально еле-еле передвигая ногами и утомленно вздыхая.

      Леви мутило от показухи. Хотелось его треснуть, запульнуть в его косматую голову нечто тяжелое. И ведь надо было пойти за ним конвоиром, но он остановился, замешкался в душевном шепоте, который так назойливо вторил одно и то же: да посмотри ты на нее.

      Посмотрел.

      Рэйла сжимала странную черную тряпку, которую будто не успела спрятать, и не сводила упрямого, колкого взгляда с его лица. Он не смутился: мужественно встретил равнодушные, потускневшие, но злые глаза.

      Она на него зла... Не отпустила.

— Что он хотел? — спросил требовательным, но спокойным тоном.

— Ничего.

— Зачем тогда лез?

      Ее ресницы опустились, и Рэй раскрыла перед ним ту самую тряпку, которая оказалась потерянной шапкой. Или маской. Хрен пойми чем, и суть не столько важна, сколько важно сдержанное Карин обещание: теперь они оба слезли с ее карандаша. Невидимое доселе напряжение цепями спало с его плеч, ведь больше нерадивой Рэйле Келлер не угрожала судебная расправа и срок за решеткой.

      Взглянув на Рэй в последний раз, он, ничего не сказав, с безразличием развернулся и пошел за графом, оставив Рэйлу наедине.

      Клаус притаился за колонной. Следил за ними — Леви знал, потому держался особняком, не говорил лишнего.

— Идем, — пренебрежительно бросил, а граф щенком потопал за ним.

— В медсанчасть?

— Лучше. В катакомбы.

— И вправду лучше, — усмехнулся Клаус. — А твой отряд присоединится? Можно позвать только девочек. Они у тебя такие хорошенькие, бойкие...

— Хлебало завали.

      В подземелье гулял холод, хозяйничала сырость. Скорее всего, где-то завелась плесень, и, не отставая следуя за Леви, Клаус умудрился услышать слабый, еле различимый звук падающих капель. Чем дальше они шли, тем ярче разгоралось неудержимое волнение, будоражащее предвкушение. Ему не терпелось познакомиться с самым разумным титаном и воочию увидеть его. Темнота затягивала, а настенные факелы хило потрескивали и разрезали мрак светом. В самой глубине их поджидало сборище: командор, кузина, лакей, приехавший с ними, парочка военных, медики и он. Эрен Йегер.

      Испуганный, загнанный, настороженный олененок в эпицентре охоты.

— Эрен, — заговорил командор, пока медиков пропускали в клетку, — это граф Клаус Мизьер.

— Рад нашему знакомству, Эрен, — протянул Клаус руку через прутья. — Предполагаю, раз больше вы ничего про меня не рассказали, значит, он в курсе, с какой целью я к вам прибыл.

— Да, — браво отозвался Эрен. — Мне всё объяснили. Возьмите столько, сколько вам нужно.

— Не говори ему такие вещи, иначе всё выкачает.

— Леви, — охнула военная в очках, кажется, майор Ханджи, — это просто невозможно. С регенерацией Эрена уж точно.

— Извините, но вы правда это обсуждаете? — покосилась на них Матильда, смирно стоя подле Эрвина Смита.

      Как только Клауса пропустили к Эрену...

— Он, случаем, не превратится в титана? Я слышала, что для этого необходимо себя ранить.

      Как только ему предоставили табурет и вручили привезенный им из столицы медицинский саквояж...

— Может быть. Сейчас и увидим, — хмыкнул Леви, а Клаус — приосанился, оглянувшись.

      Как только Эрвин вытянул ладонь...

— Нет, — заверил Эрвин, — в ограниченном пространстве Эрен не способен перевоплощаться.

      ...Клаус тут же вцепился в возможность.

      Обработал руки, надел перчатки, брызнул спиртом, протер Эрену сгиб локтя, подготовил стерильную иголку и трубку, наложил жгут, нащупал вену и пронзил титана крошечным лезвием. По трубке в подставленную колбу с раствором струей потекла темно-красная, багровая кровь. Он набрал таких пробирок не менее пяти за раз!

      Осторожно вынув иглу, Клаус хотел было перевязать рану, но порез затянулся, и кровотечение моментально остановилось. У Клауса помутился рассудок, глаза выпучились как никогда: всё это не сказки, а истинная правда! Он титан с регенерацией титана!

      Наверное, Клаус не верил до последнего, но тайно надеялся, что Эрен и правда чудо человечества. И, увидев всё вживую, обомлел.

      Клаус не растерялся. Сразу попросил Эрена дать ему палец — взял кровь и оттуда. Но, когда Клаус полез ему в рот...

— Это еще для чего? — встрял Леви.

— Слюна — это такое же выделение, как и кровь, пот, моча...

— Ты его еще поссать заставишь?

— А можно? — расцвел Клаус, а Ханджи сдавленно поперхнулась.

— Думаю, что это лишнее, — отрезал Смит. — Вы явно не станете использовать урину в создании вакцины, верно?

— Да, конечно, — закивал Клаус, — конечно. Хотя... Но слюна не была бы лишней.

      Командор с позволением прикрыл веки, в то время как Леви фыркнул и отошел с одним из вояк с таким же шейным платком, как и у него, в сторону. Видимо, перемыть ему, наглому, кости за то, что он посмел попросить лишнего.

      Водя палочкой и скребком по языку, деснам и небу Эрена, Клаус удивлялся не только зубам, учитывая тяготы армейской жизни и бои с гигантами, но и идеальному прикусу. Таких зубов он не видел даже у знати, а это — обычный мальчишка, выросший на улице и точно в бедности.

      Настолько сила титана меняет человека? Выковывает из него... идеальный экземпляр?

      Все пробирки погрузились в мягкие разделительные карманы сумки. Закрепив каждую вшитыми резинками, Клаус ласково провел рукой по склянкам и захлопнул сумку, щелкнул золотыми замками с обеих сторон.

      Следующая остановка — лаборатория «Аптеки Равичей».

***

      Неосознанно завернув на следующем повороте, Леви одним махом удлинил путь до начертанного погонами кабинета в полтора раза. Он следовал не за логикой, а за чуйкой, и ему нужно было... предельно необходимо было пройти мимо атриума. Может, неподалеку от него проскользнет лазутчик мутного графа? Потому интуиция застучала по мозгам? Или это не она? Или...

      Или он просто выдумывал небылицы, лишь бы самому себе не признаваться, что он тайно надеялся вновь встретить ее?

      Будто она сидела в гнетущем уединении, покорно его ждала, свесив ноги с балюстрады, а не ужинала со всеми в теплом зале. Конечно же, она в столовой! Завтра вылазка, и она не может пренебречь ужином, чтобы дохлой мышью еле вскарабкиваться на буйного коня. Ее прямая обязанность — быть в строю полной сил.

      Тогда, возможно, он надеялся пересечься не с ней, а с ее призраком?..

      Или почему же ему так страшно захотелось пройти мимо гребаной балюстрады?

      Его гнали сожаление и стыд — он ранил ее, — сознание боролось с неумолимой гордостью, и ноги, сдавшиеся в плен чувствам, вели Леви без согласия к неотвратимости.

      И привели...

      Острие совести царапнуло по сердцу, стоило Леви увидеть пустоту. Атриум был пуст, а его попытка — безнадежна. Надо было идти в столовую...

      Леви остановился поодаль, точно прячась в тени, и с тоской подсматривал за тем, как выдуманное приведение Рэй сидело на газоне с запрокинутой к открытому небу головой. Висела полная луна.

      Ему всегда удавалось сохранять самообладание даже в безвыходных ситуациях, чего уж говорить о рутине. Ни в коем случае нельзя терять лицо: нужно владеть не только телом, но и умом.

      Но если внешне он оставался непреклонным, то в душе разворачивалась нешуточная дилемма. Болезненная. Тянущая на каменистое дно.

      Правильно он тогда поступил — хоть и не специально. Рэй — как заноза, которая ухитрилась пройти настолько глубоко, что буквально вжилась в мозжечок, и теперь он, как бы ни хотел и ни старался, так или иначе вылавливал ее среди всех. Рэйла мерещилась ему в пустынном атриуме, словно его с ней дороги заколдованно сводились в одну. Он принял всё, но так и не смог принять того, что она ни капельки не похожа на Изабель.

      У Изабель были зеленые глаза — почти как у Эрена, — а у нее — нет. У Рэй волосы кудрявятся, а еще она невозможная балбеска, с щеками, как у полевого хомяка. Лицо Изабель же было вытянутым, с очерченными скулами, и Изабель громыхала — ее было слышно и видно издалека, и она никогда не пряталась, а Рэй пыталась исчезнуть, скрыться от чужих носов, подальше забившись в неприступную нору.

      И если он это понимал, подмечал, то почему тогда сводило нервы? Почему он впадал в безумие — то прошлое прорывалось и мутило воду? Сам себе напридумывал, зацепился за их редкие сходства, но зачем?

      Леви подловил себя на пугающей, точно выворачивающей наизнанку кишки, мысли о том, что он... мог хотеть свою сестру. Не по крови, но всё же. Неужели, будь она жива, он мог бы чувствовать к ней то же притяжение?

      Гадство.

      Раньше он подобного не замечал, и ничего, кроме обыкновенной заботы да братской любви, не рокотало в нем, но если... Если бы вдруг она осталась жива, то что тогда? Трахнул бы девчонку, которая выросла на его глазах?

      Невидимая удавка затянулась на шее Леви: омерзительные предположения.

      Получается Рэй — разменная монета, и потому он подсознательно так яростно выискивал черты, схожие с чертами Изабель?

      Нет-нет-нет, не всё так однозначно, и, может, дело вообще в другом, а все перечисленные совпадения — плоды скорби и тоски? Да, он скучал, потому и видел похожее, но Рэй — это Рэй, а Изабель — Изабель, и то, что он чувствует к Рэй, он необязательно мог бы чувствовать к Иза...

      Леви поморщился: мозг вскипел. Треклятсво.

      Из-за лестничного угла вышел некто, и Леви, приглядевшись, узнал Рэй. Она смотрела под ноги и, засунув в карман куртки руки, шла прямо на него. Леви затаил дыхание.

      Когда на ее пути возникли носы чужих сапог, Рэй подняла взгляд и тут же ощетинилась. Как по щелчку. Как по мановению херовой палочки. Ее плечи вздрогнули в напряжении. У Леви резко пересохло в горле. Как тогда говорить?

— Почему до сих пор тут ошиваешься? — задал он самый «безобидный» вопрос из всех. — Все в столовой.

— Не хочется. Капитан.

      Отчеканила, как ошпарила, а по мине можно было хоть читать: «А что? Нельзя?» Леви перетасовал карты, сменил траекторию удара на центральные позиции:

— Что он говорил?

      Сказал вроде он, а в голове грохотал приказ Эрвина — разузнать. И как бы тяжело ни было видеть ее неприязнь, Леви шел в бой без колебаний.

— Ничего, сэр, что вам требовалось бы знать.

      А требовалось ему знать всё, но даже не потому, что самому хотелось, пусть и подмывало. Честно. А потому, что Эрвин приказал. Сразу же после того, как они остались наедине, проследовали в его кабинет и по пути разговорились: «Ты думаешь, он ей все тайны разболтает?» — спросил тогда он скептически. Эрвин ухмыльнулся, посмотрел на окно, откуда открывался вид на ворота, где как раз и стоял графский кэб. Ответил Эрвин, что нет, ничуть, но его общество...

      «Если она сможет с ним сблизиться, то обязательно попадет в компанию графа. Там уже и болтуны обнаружатся, и не только».

— Я должен знать всё, — надавил он, ступив ближе.

— А если бы это было личное? — подняла подбородок, прищурилась.

— Я должен знать всё, — повторил, как зарезал: Рэй под напором невольно сделала шаг назад.

— Простите, сэр, — с сочащимся подозрением заговорила, но с такой елейностью, которую он ранее не слышал, — но вы, случаем, не ревнуете? Или дело в другом? А то очень похоже, и это странно. Вы же знаете, что я с вами предельно честна.

— Другое, — отрезал он, но задумался. — Докладывай обо всём, что он тебе скажет.

— Есть, сэр. Я напишу рапорт, — просела под давлением приказа, но было видно: она очень не хотела.

      Леви не мог понять, врет он или нет. В чем причина? И правда — Рэй была с ним предельно честна. Даже слишком честна...

      Тогда почему?

      Когда Леви освободил ее, она только двинулась вперед, но его вдруг дернуло ее окликнуть:

— И... Рэй, — она повернулась, — сходи поешь.

      Напомнил, но сказал уже мягче, по-доброму, с заботой. Он смотрел на нее безотрывно, а в спину точно судьба толкала, пинала к ней, но он врос дубом в землю, и тогда... она ступила к нему первой.

— Иначе завтра подохнешь быстрее, чем выедем за пределы Стен, — ровным голосом продолжил он, противясь силе притяжения.

— Только поэтому?..

      Остановилась, прошептав, и больше не шевельнулась. Но чего она хотела вдобавок услышать? Леви пораскинул мозгами и неожиданно вспомнил:

— Я, — заскрипел он, как ржавые дверные петли, — не могу тебе дать то, чего ты хочешь. Но и ни о чем не сожалею.

      Она замерла в отторжении, скривила губы в возмущении, однако быстро сглотнула и сухо ответила:

— Да, сэр, я понимаю. Мне необходимо написать вам рапорт. Разрешите идти.

— Не выкобенивайся, — пригрозил. — Каждая мелочь значима. У тебя должны быть силы.

— Да, сэр. Я понимаю. Поем.

      Сердце пропустило стук — Рэйла перед ним совсем побелела. Она во всех смыслах держалась на расстоянии — это только слепой не заметит. В груди Леви засаднило, но он твердо сказал:

— Свободна.

      Развернувшись, Рэйла отправилась в гущу темноты, уведя за собой длинный теневой шлейф. Ее шаги эхом отскакивали от мощеных стен. Леви смотрел ей вслед, продолжая стоять в узком открытом коридоре безлюдного атриума.

      Она его не простит — он это знал, потому с честью принимал, — и в этом было их и всех благо.

***

      Ловко спрятавшись за шляпой от любопытных носов провожающих военных, Клаус резво запрыгнул в поданный экипаж и увалился на велюровое кресло. Позади гудел Разведывательный штаб, в то время как в кэбе властвовал покой, и в единении Клаус вдруг остро ощутил, что покидает Разведкорпус победителем.

      Дверца захлопнулась, кучер занял козлы. Саквояж грел руку так же, как огни факелов согревали вековые коридоры замка. Под слоем кожи и ткани, в укромной глубине, прятались пробирки, флакончики с кровью мальчишки-титана, и, как только экипаж тронулся, Клаус облегченно выдохнул.

      Под скрипучую какофонию вращающихся колес Клаус приподнялся и рывком задернул шторы, ухватился за сумку, оттопырил пальцы и — клац! Позолоченные замки щелкнули, распахнув широкую пасть сумы. Аккуратно, затаив дыхание, Клаус запустил руку внутрь и вытащил оттуда длинную тонкую пробирку с жидким багрянцем.

      Непередаваемый восторг, возбуждение и волнение смешались и разлились по телу Клауса, разогрев нутро до накала. Ему было трудно поверить, что всё происходит на самом деле, ведь те предсмертные слова отца он так и не смог принять.

      То было чушью, дуростью и бредом на смертном одре больного старика!

      До появления Эрена.

      В тот день, когда он рванул в Трост к Якобу, военные Гарнизона не унимались галдеть о неизвестно откуда возникшем разумном — а кто-то даже заявил, что добром — титане. Клаус отнесся к этому скептически, но запомнил, и только вернувшись в столицу и прочитав первую газетную полосу, он испытал поистине могильный ужас. На срочном заседании в палате лорды беззустанно пререкалась, стараясь перекричать друг друга по поводу ценности Эрена Йегера и его неоспоримой опасности для человечества, но Клаус, сидевший среди них, словно слился с воздухом, и весь гомон вокруг в одночасье умолк. Всё смазалось в одно пятно, померкло. Как тяжело ему было поверить в невероятное, жутчайшее чудо природы...

      Неужели невозможное и правда возможно?

      Все рассказанные отцом секреты о людях, обращенных в титанов, обернулись сложной правдой. И прямо сейчас в его руках находится не какая-то стекляшка с посредственной кровью, а древнейшая тайна мироздания и чистой воды исток проклятия Имир!

      Кусачие мурашки пробежались под рукавами Клауса до самого затылка: и если всё так, то совсем скоро он сможет создать собственных титанов.