Ничего не изменить... [18+] //Вышла печатная версия книги! //

За год до основных событий…

С тех пор как в жизнь матери пришли наркотики, дети, казалось, вовсе перестали для неё существовать. Ей было абсолютно плевать, что они будут есть, на что жить, какие у них проблемы или успехи. Матвей был уверен: исчезни они однажды из дома, Ева, вечно находящаяся под сильнодействующими веществами, вряд ли бы это сразу заметила. Единственное, о чём она постоянно думала и что заботило её по-настоящему — это где взять денег на новую порцию дури.

Матвею было не привыкать к безразличию матери. Сколько он себя помнил, Ева всегда была холодна и груба с ним. Даже будучи ребёнком, он никогда не видел от неё ни ласки, ни нежности. Только равнодушие и раздражение на всё, что бы он ни делал. Сначала было больно и обидно. Он не понимал, чем заслужил такое отношение. Пытался привлечь внимание мамы, услышать похвалу, увидеть одобрение в её глазах. Но все его детские наивные попытки сблизиться неизменно натыкались на непробиваемую стену отчуждения. Ева словно не замечала его успехов, при этом сурово наказывая даже за самую незначительную оплошность.

— Я ведь не специально! Я не хотел! Мама просто ненавидит меня! — однажды прокричал Матвей в лицо отцу, прикрывая щёку, на которой пунцовым пятном горел след от удара.

Ему было восемь. И тогда он всего лишь разбил кружку. Случайно зацепил, вставая из-за стола. За что тут же был награждён от матери увесистой оплеухой и подзатыльником. После чего женщина грубо вышвырнула сына с кухни, крича вслед, что он никчёмный гадкий выродок, который только и знает, что всё портить.

Отец убрал руку сына от лица и на мгновение застыл, рассматривая припухшую щёку мальчика.

— Я поговорю с мамой, — нахмурившись, процедил он.

Папа ушёл, а Матвей ещё долго сидел, растирая упрямо катящиеся по щекам слёзы, тихо твердя в пустоту: «Мне плевать. Плевать, что Ева меня не любит».

След от удара быстро прошёл. Забылась и жгучая боль от пощёчины. Но полный ненависти взгляд матери и её жестокие слова прочно запечатлелись в детском сознании. Больше Матвей не искал её любви, а такое родное для каждого ребёнка слово «мама» всё чаще в разговоре с кем-то стал заменять на ничего не значащее для него имя Ева. Со временем он научился не обращать внимания на холодность матери по отношению к нему, а может быть, просто убедил себя, что его это не задевает. И позже её пьяные выходки воспринимал спокойно, с каким-то привычным смирением и безразличием.

Алиса же всегда реагировала болезненно. Она до последнего надеялась, что мама найдёт в себе силы отказаться от наркоты, сможет жить нормальной человеческой жизнью.

Он слышал, как сестра разговаривала с ней в моменты просветления, когда разум Евы очищался на какое-то время от дурманящей дряни. Алиса плакала, уговаривала, умоляла… И мать даже давала ей обещание, говорила, что бросит. Но приходил новый день, а с ним и новая доза...

Матвей хорошо помнил тот вечер, когда мать впервые привела его в их дом. Жирный лоснящийся боров с редкими сальными волосами грязно-серого цвета. Он вальяжно устроился за столом, постукивая по столешнице короткими, будто обрубки, пальцами с вытатуированными на костяшках буквами «У М Р И», а мать суетилась рядом, готовя ему ужин. Обычно она не была так гостеприимна, но с ним мать прямо расстилалась, стараясь угодить. Матвей догадывался почему. Он был её спонсором, поставщиком очередной порции дури, за которую она была готова на многое, если вообще не на всё.

Вот только того не особо интересовала потрёпанная наркоманка. Чего нельзя было сказать о её хорошенькой дочери. Матвей помнил, как перехватил его мутный взгляд. Толстяк смотрел на Алису, ощерившись мерзкой ухмылкой, обнажавшей его неровные гнилые зубы. А в его маленьких заплывших глазках, скользящих по стройной фигуре сестры, читалась нескрываемая похоть.

Матвей тогда с трудом сдержался, чтобы сразу не налететь на него с кулаками. Вместо этого он склонился к мужику и угрожающе прорычал:

— Ещё хоть один, даже мимолётный взгляд в её сторону, и я разобью тебе твою жирную физиономию!

Толстяк заметно дёрнулся и покосился на Матвея. Ледяная ярость, бушевавшая в стальном взгляде парня; крепко сжатые кулаки; напряжённые мышцы тела, которые не скрывала сейчас футболка; даже татуировка орла с расправленными крыльями на груди парня, казалось, встрепенулась, готовая нанести удар, — всё это не оставляло сомнений, что Матвей не шутит и не намерен больше предупреждать.

— О чём ты, парень? Остынь! — Голос мужчины был под стать своему хозяину, такой же неприятный, с сиплыми прокуренными нотками. — Ева, угомони своего отпрыска, — обратился он к хлопочущей у плиты женщине.

Мать не надо было просить дважды.

— Матвей! — тут же заорала она. — Что ты устраиваешь?! Пошёл вон отсюда!

— Я тебя предупредил, — ещё тише прошипел Матвей, пропуская вопли матери мимо ушей. Не было смысла ей что-то объяснять. Она бы всё равно не поверила. Или бы попросту закрыла на это глаза, боясь остаться без очередной дозы.

Матвей увидел страх в белëсых глазках толстяка, почувствовал, как тот дрогнул и старался больше не смотреть в сторону Алисы.

И Матвей успокоился, наивно полагая, что его угрозы будет достаточно.

***

Солнце уже пряталось за макушками деревьев, когда Матвей, уладив все дела с увольнением и получив расчёт, шёл домой. До отправления их автобуса оставалось несколько часов. Всего несколько часов! Ему всë ещё не верилось, что этот день, наконец, настал: Алиса окончила школу; выпускной отгремел финальными аккордами накануне; билеты куплены; в городе, где они планировали обосноваться, снято недорогое жильё; даже есть договорённости с новым работодателем... Хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что всё это не сон, и сегодня они реально уедут. Вырвутся из клетки, которую столько лет приходилось называть домом…

— Алиска, ты собралась? — распахнув дверь, прокричал Матвей.

 Девушка сидела на смятой кровати, обхватив колени руками. Нет, она даже не плакала, просто качалась из стороны в сторону и вся дрожала.

Матвей помнил, как внутри всё похолодело. Как дрожащими пальцами он приподнял голову сестры за подбородок и заглянул в глаза.

— Господи, Алиса, что случилось?

Но ей не нужно было ничего объяснять. Ему всë сказали её растрёпанные волосы, разорванная одежда, лиловые синяки на руках, содранные в кровь запястья, разбитые губы и полный боли и отчаяния взгляд.

Ярость! Ненависть! Злость! Эмоции смешались в какой-то невообразимый коктейль и обжигающей волной побежали по венам. Все звуки моментально исчезли, словно его оглушили. Матвей схватился за голову и зарычал.

— Где он?! — Не дожидаясь ответа, развернулся и, не обращая внимания на окрик сестры, ринулся из дома.

Он сразу нашёл его…

Очередной сожитель матери, имени которого Матвей так и не знал, был во дворе. Он, по всей видимости, не собирался никуда уходить или скрываться после того, что сделал. Хотя, скорее всего, был под дозой и даже не думал про это. Раздетый по пояс толстяк зачëрпывал из бочки воду и плескал её на своё дряблое тело.

Матвей не помнил, как в руке у него оказался обломок ржавой трубы, которым они подпирали дверь, чтобы её не хлопало сквозняком. Но помнил, как она приятно тяжелила руку, занесённую для удара!

Он ударил только раз!

Издав хриплый возглас, сожитель матери свалился лицом в налитую им же на земле лужу воды.

Матвей ожидал, что тот сейчас вскочит и кинется на него, но он не двигался, а на его затылке расползалось кровавое пятно, окрашивая редкие грязно-серые волосы в алый цвет.

Мир вокруг словно стёрся, превращаясь в бесцветное марево, из которого, как злая насмешка над их мечтой, проявились четыре буквы, высеченные на заляпанных грязью толстых пальцах.

«У М Р И».

***

«Лес».

«Алиса».

Матвей ничего не видел вокруг, перед глазами стояли только эти два слова, растекающиеся в его воображении в мутное кровавое пятно.

Происходящее было похоже на быструю смену кадров. Вот он бросается из раздевалки, на ходу натягивая футболку. Ловит машину на трассе. Водитель соглашается подвезти его до поворота на грунтовую дорогу, ведущую через лес. В машине душно и слишком громко играет музыка. И Матвей с облегчением вздыхает, когда автомобиль тормозит у нужного поворота. Выпрыгивает из машины и устремляется в лес. Сразу же сворачивает с грунтовой дороги в лесную чащу.

Он не останавливался, чтобы перевести дыхание, не замечал, как колючие ветви цепляются за одежду, оставляя на руках и лице кровавые росчерки. Лес в этом месте настолько густой, что приходилось буквально продираться сквозь него. Но это был самый короткий путь к их дому. А Матвей не мог позволить себе потерять время. Он должен успеть первым!

Парень уже в который раз набирал номер сестры, но вместо Алисы ему упорно отвечал надоедливый женский голос автоответчика: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Темнота вокруг становилась всë непрогляднее. Лунный свет не мог пробиться сквозь смыкающиеся плотными рядами деревья. Матвей, как мог, пытался подсвечивать себе путь телефоном. Но тусклый свет выхватывал лишь корявые сосновые стволы да изощрённо переплетённые ветви кустарников.

В какой-то момент Матвею показалось, что он сбился с пути: уж больно тесно обступили его деревья. Бешено колотящееся сердце разрывало грудную клетку, отдавало пульсирующей болью в висках, сбивая дыхание, не давая сосредоточиться. Воображение подкидывало жуткие картины того, что может произойти, не успей он прийти вовремя...

И когда Матвей уже подумал, что окончательно запутался, что вместо того, чтобы идти к дому, он, наоборот, всё больше углубляется в лесную чащу, лес вдруг расступился. Деревья стали редеть, а меж стволов заплясали тусклые блики лунного света.

Матвей остановился всего на секунду, чтобы отдышаться. Прислонился спиной к шершавой сосновой коре и вновь набрал номер сестры.

На этот раз послышались длинные гудки. 

— Алиска, возьми трубку!

Матвей чувствовал, как с каждой минутой ожидания его всё больше начинает бить дрожь.

— Алиса, ну же!

Но вместо ответа звонок прервался.

Ругая плохую связь, Матвей снова стал набирать номер сестры, и вновь длинные гудки резко оборвались. В этот раз сомнений не было: вызов намеренно прервали.

«Алиса никогда бы так не сделала! Сестра всегда отвечала!»

Нехорошее предчувствие чего-то страшного и неотвратимого пробежало ледяными покалываниями по спине, до боли сдавило грудную клетку, заставляя сердце замирать от нахлынувшего ужаса.

Здесь Матвей уже хорошо ориентировался и спустя несколько минут, задыхающийся от быстрого бега, выскочил из лесного массива на опушку.

Ему было достаточно одного взгляда на их дом, чтобы понять, что он опоздал. Покосившаяся постройка тёмным нелепым пятном выделялась на фоне ночного неба. Дверь была широко распахнута, выпуская во мрак полосу желтоватого света.

«Алиса никогда не оставляла дверь настежь открытой, особенно с наступлением темноты…»

Остаток метров Матвей не бежал — шёл, не отрываясь, глядя на тускло освещаемое крыльцо. Всё ещё надеясь, что сестра сейчас покажется в дверном проёме.

***

Кровь… Много крови… Ей залиты деревянные ступени крыльца, пропитано лежащее на земле полотенце. Грязные кровавые следы, отпечатавшиеся на потрескавшихся досках ступеней, — большие, явно мужские.

Он опоздал!

Матвей судорожно схватился за перила крыльца, пытаясь удержаться на трясущихся ногах. Но потом всё же опустился на землю возле ступеней. Коснулся тёмной лужицы на деревянном настиле, растирая между пальцев липкую, успевшую свернуться жидкость. Тут же резко подорвался и бросился в дом. Здесь крови было меньше, но её следы так же были повсюду.

— Алиса… — Вместо крика с губ сорвался еле слышный шёпот. 

А потом он увидел её — надпись, оставленную на старых выцветших обоях. Четыре буквы, застывшие корявыми сгустками грязно-красного цвета.

«М О Р Г»

Матвей отшатнулся, обхватил себя руками и осел на пол, не в силах ни кричать, ни дышать. Осознание приходило медленно, но неумолимо. Накатывало огненным потоком лавы. Сжигало каждый нерв, скручивало тело и душу в невыносимой боли.

Он опоздал!