Долг уплачен

Когда мне было около десяти лет, со мной приключилась история. Плохая, наверное.

Мы, юнцы и мечтатели, насквозь пропахшие летней пылью, задумали залезть на самый высокий этаж недавно сгоревшего здания, пока его не успели снести. Сбежав с надоедливых школьных занятий, мы собрались около моего дома и выдвинулись к точке назначения. Справедливости ради, надо бы сказать, что только сейчас я понимаю насколько благостно было заниматься учёбой и насколько это в итоге окажется полезным, когда я соберусь переехать в крупный город, но в те дни эти скучные часы себя никак не оправдывали — кому есть дело до основ географии, когда всё за тебя уже было изучено? То ли дело самому отправиться в подобие приключения, возомнив о себе куда больше, чем можно представить.

Мы, носители грязи под ногтями, трепещущие перед новым открытием, словно бородатые конкистадоры, шли и шли, без умолку болтая о том, как будем неистово хвалиться этим днём перед девчонками из других классов — своих мы слишком хорошо знали, как и они нас. Интерес испытать себя, интерес проявить свой характер, а также, конечно же, убедиться в крепости уз дружбы. Кто знает на что мы можем наткнуться — все должны быть готовы ко всему. По крайней мере, мысли о чём-то особо таинственном не покидали нас ни на минуту. Вероятно, нам следовало смотреть меньше телепередач о призраках и прочую ерунду.

Мы, впечатлительные бездельники, смотрели на всех прохожих людей то как на дураков и маловеров, которые не осознают масштабов событий вокруг них, то как на потенциальных шпионов и стукачей. Собственно говоря, наша компания по такому образу мышления и поделилась — в то время как одни предвкушали наше величие и говорили о том, что никто кроме нас так не сможет, другие всё твердили о том, что мы не должны о себе так громко заявлять, иначе придётся объясняться перед законом, а что ещё хуже — перед родителями. Конечно же детям не место среди этих разваливающихся стен, но разве кого-нибудь из нас это волновало? Скорее наоборот, нас беспокоило только то, чтобы мы стали первыми из школы, кто это сделает.

Мы, бойцы миллионов игровых войн, были снаряжены по полной программе. Один несёт фотоаппарат старшей сестры, который тайком умыкнул после обеда, чтобы наш подвиг был сполна отмечен и доказательства его были неопровержимы. Второй нёс провизию — лимонад, домашние пироги, печенье и прочие лакомства, чтобы идти было веселее, а энергия не иссякала. До сих пор не понимаю почему задорнее гуляется, когда твои челюсти заняты не только разговорами, но и постоянным разжёвыванием чего-нибудь аппетитного. Третий нёс с собой верёвки и подобие крюка, которые и использовал на занятиях по скалолазанию. Вряд ли нам хоть что-нибудь из этого бы пригодилось, но самомнения это и вещи под рукой придавали изрядно. Что-то из разряда того, когда охрана правопорядка носит в кобуре деревянные пистолеты — исключительно для вида. И действительно, никто не сунется нападать на человека, у которого может быть пистолет — так и мы, размахивали по дороге несчастной железкой, пародируя что-то из классики вестернов, чтобы в первую очередь себя убедить в своей серьёзности и основательности подготовки. Я же взял на себя скромную роль художника, вооружившись небольшой баночкой с краской, позаимствованной из недавно выкрашенного гаража. Нам просто необходимо заявить всему миру, что те, кто будут робко взбираться по обваливающимся ступенькам не чета местным школьникам.

Вытянутое здание бледно-жёлтого цвета молчаливо умирало под палящим солнцем. Около полугода назад оно перенесло пожар, который однозначно вынес деревянно-бетонному старику приговор. Оно терпело пламя, гулявшее по нему вверх и вниз, переходившее из комнаты в комнату. Здание задыхалось от дыма, жалобно потрескивая вмонтированными вглубь породы балками, но стояло и терпело, пока внутри него царила смертная паника. На благо обитателей, всех удалось спасти, пожару не дали продолжать распространяться, а затем и вовсе стихия была покорена и сведена к нулю. Только копоть на потолке и стенах указывает на раны того жуткого дня.

Первым вошёл я, затем подтянулись и остальные. Перед нами возникла усыпанная мелкими камнями дорога из ступенек наверх, а также коридоры по бокам. Простор выбора.

Мы гуляли по пустым чёрно-серым коридорам, оборачиваясь от каждого потревоженного камня под ногами. Неясно чего конкретно мы боялись, но продвигались мы медленно, похоже пугая сами себя своей осторожностью. Вы наверняка знаете это чувство коллективной опасности — не бывает вещи заразительнее. Один паникует — паникует второй, а значит скоро и большая половина. Требуется особый талант, чтобы этому умело противостоять. Иногда помогает глубокое неверие, но его обычно достигают с годами сложного опыта.

Разочарование. Коридоры оказались такими пустыми и выгоревшими, что чувство эйфории быстро выветрилось из нас и, трезво поглядывая друг на друга, мы уловили одно и то же настроение — скука.

— Спорим, что это я окажусь на вершине первый? — сообразил я тогда.

Мигом четверо тел, подпрыгнув на месте, со всех ног побежало к тем самым ступеням, которые мы встретили, впервые войдя в сгоревшее здание. Расталкивая друг друга, мы нисколько не заботились ни о каких последствиях, ведь первый из нас, кто доберётся до вершины, автоматически лучше остальных во всём — он станет образцовым мужчиной, а не медлительным трусом — для каждого эта пробежка была делом чести.

В глазах огонь, настоящая охотничья жажда. Сбивалось дыхание, мы спотыкались и падали, но поросячий смех и крики, что мы издавали по пути, только сильнее нас подгоняли. Это был настоящий транс — нет никаких сомнений. И всё же за очередным пролётом я встретил завал из камней и черепицы, чем и решил моментально воспользоваться. Я рысью перемахнул через него и тотчас толкнул за собой ногой весь материал. Он громко осыпался под звуки негодования и недовольных вскриков о моём бесчестии. Выживает умнейший, извините.

Так или иначе, нарочито спокойно поднявшись по ступеням на последний этаж, я увидел странную фигуру, уходящую в комнату. Может быть мне тогда показалось, но сейчас-то я прекрасно понимаю всё, что тогда произошло. Очень жаль, что понял это поздно.

От страха я опешил, мне даже думать было неприятно, что вся наша авантюра могла привести ко встрече с незнакомцем. Сперва я не был даже уверен, что я действительно что-то видел. Тогда я допускал, что моё воображение могло само это дорисовать. Мало ли что уставшему потному мальчику могло почудиться боковым зрением.

Так я и простоял, пока мои недовольные друзья не добрались до меня.

— Дурак! Ты нечестно поступил! Ты не заслужил первое место! — кричали они.

Не заслужил? Но ведь не я один толкался и ставил подножки по пути, не так ли? В прочем, тогда я и правда чувствовал себя виноватым.

— Ребята, постойте, не горячитесь! — говорил я — Вы слышали тут что-нибудь?

— Да что ты там выдумываешь всё! — сказал кто-то из них.

— Я сейчас серьёзно, помолчите. — и все взаправду умолкли — где-то там, в той комнате, кто-то спрятался, я его заметил.

— Так мы тебе и поверили.

— Стойте же, давайте сами тихо подойдём и посмотрим.

Пожав плечами, они поплелись за мной к той комнате. Мне сразу показалось странным, что из дыр в потолке красовался закат, ибо мы явно шли не поздним вечером, но это не пугало меня. Подойдя к углу комнаты, я замер. Пот обильно шёл по спине и лбу, в венах бушевала горячая кровь, а сердце билось так, что в глазах становилось темно с каждым ударом. По крайней мере, мне всё так и запомнилось.

Почувствовав толчки сзади, я понял, что пора узнать правду. Я выпрыгнул из-за угла и вынес руки вперёд, надеясь, что если я что-то и встречу, то закроюсь от него или отобьюсь. Ровным счётом ничего — только провал в полу.

— Брешешь, трус. — сказал мой приятель с крюком.

— Ничего я не вру, я видел... оно там было... я...

— Ничего там не было, ты просто нас дуришь, чтобы мы тебя тут не избили за твои выходки.

А я и сам не знал правда то была или нет. Однозначно что-то было, я точно чувствовал своей интуицией, что что-то увидел, но никак не мог доказать это даже самому себе.

— А может оно в яме?

— Так иди и посмотри! — толкнул меня он.

— Не делай так!

— А то что? Это ты нас чуть тут не похоронил в кирпичах, это ты победил обманом!

— И что с того? Не толкайся!

Дурак он был — дурак и я. Если бы я знал что мне тогда делать, то постарался бы избежать последствий ценой чего угодно. Он вцепился в мою футболку и таскал меня из стороны в сторону, чтобы я потерял равновесие. Я же держал его руки, чтобы их отцепить, но всё тщетно. Тогда, оказавшись у края обрыва, я резко дёрнул вправо, подставив в ту же секунду подножку. С глухим беспомощным вскриком его ботинки соскользнули с покрытой каменной крошкой бетонной плиты, устремив его тело куда-то вниз. Удар — словно гулко упал мешок.

Взглянув вниз, мы видели лишь корчащиеся тело, проткнутое торчащим штырём и вытаращенные глаза, которые то ли в дикой панике, то ли с обвинением смотрели на нас. Никогда не забуду.

Пару часов спустя мы уже сидели на крыльце больницы. Его оперировали. Он находился на грани жизни, а мы находились на грани рассудка. Молча каждый из нас думал об одном и том же — да, мы доигрались и всё бахвальство того не стоило. Каждый из нас прокручивал в голове эти хриплые вздохи и слюни, сочившиеся из его рта, пока нанизанное на штырь тело извивалось как креветка на сковороде. Ржавый металл хоть и был тупой, но скорости в падении хватило, чтобы серьёзно ранить одного из нас — буквально приговорить к смерти.

Вечерний ветер успокаивающе ласкал меня по рукам, развивал мои волосы, словно я был погружён в него как в волну. Всё это чувствовалось так, словно родная мать прижимала к себе, утешая. Тут же мне стало так больно и горько с того, что именно по моей вине всё случилось, что я встал и пошёл гулять вокруг больницы. Пока что-нибудь делаешь — снимаешь стресс. Никто из друзей не стал меня останавливать, вероятно, они и не заметили, что я ушёл, потому что, как и я, с грузом сидели на лавочке и не могли ни о чём думать, кроме как о своём сне в конце этого невероятно мучительно долгого дня.

Зайдя за угол, и, убедившись, что меня никто не видит, я закрыл лицо руками и тихо взревел, зажимая рот так сильно, как мог. Мне было страшно и за пострадавшего, и за себя. Я долго держался, чтобы этого не делать, но всё же, оставшись один, не выдержал и, беспомощно закрываясь, всё сильнее давал волю эмоциям. Жар прибивал к голове, а лицо заливалось смесью всех жидкостей, какие только могли быть на нём представлены. Я одиноко сел на корточки и опустил голову, стараясь не смотреть на мир вокруг, дабы он меня не провоцировал на ещё большие эмоции.

— Что, совсем тебе горько? — сказал незнакомый голос — Не надо, не поднимай глаз.

— Отстаньте.

— Ну зачем же ты так? — говорил он явно старческим тембром — Я же помочь хочу.

— Как вы ему поможете?

— Кому «ему»?

— Моему другу.

— А что с ним, с твоим другом?

— Не важно.

— Малыш, я же помочь пытаюсь. — немного с добротой, но всё же с претензией сказал он.

— А кто вы вообще такой?

— Я доктор. По крайней мере, всю жизнь был им.

— Его проткнуло.

— Как же так приключилось?

— Это я во всём виноват, я его толкнул.

— Что ж, это ничего, бывает.

— Да что вы вообще такое говорите?

— А то и говорю, малыш, потому что всё в этой жизни исправимо, если только очень захотеть.

— Я бы очень хотел ему как-то помочь. Если бы я мог...

— Его сердце ранено, он долго не протянет. Вот если бы были ещё сердца...

— Я бы любое отдал! Даже своё! Лишь бы он не умер сейчас.

— Зачем же ему твоё? Надо такое, которое подойдёт, это же сложная процедура.

— Тогда чьё угодно, только вот никто не поделится.

— Ты правда очень хотел бы этого? Вдруг получится, что оно найдётся как раз потому что ты этого так захотел?

— Очень хочу. Это всё я виноват...

— А давай договоримся? Ты и я. Мы дадим ему сердце, но тебе придётся его найти.

— А... — немного удивился я — как их искать?

— Всё очень просто. Ты сам всё прекрасно поймёшь.

— Тогда да, я согласен. Конечно же я согласен, только вот ничего у вас не получится.

Незнакомец спешно ушёл, словно растворился на месте. Я хотел на это хоть как-нибудь отреагировать, но уже не было сил — кажется, меня клонило в сон. Так и было, я, словно беспризорник, уснул прямо у больницы. Через время меня разбудил персонал, сказав, что всё обошлось и друг мой пойдёт на поправку. Они были обеспокоены моим состоянием, но я настоял на том, что всё со мной хорошо. Мои глаза, с высохшими на их ресницах слезами, наверное, всецело источали радость, хоть и вместо улыбки я от бессилия смог выдать не более, чем кривую скошенную физиономию. Я не решился тогда рассказать о встрече с доктором, да и вряд ли это что-то бы изменило.

Когда мне было около десяти лет, со мной приключилась история. Плохая, наверное. И вот я её вспомнил сейчас — всю, от и до. Сгоревшее здание, падение, договор.

Вспомнил её, держа на руках холодное тело своего десятилетнего сына с огромной дырой в груди. Словно плетёная кукла он податливо лежал в моих мокрых руках, по-мертвецки таращась в потолок. Ни следов борьбы, ни улик, ни намёка на чьё-то присутствие — одна лишь старая жёлтая выписка из больницы на тумбочке рядом, на обратной стороне которой от руки написано «долг уплачен».