***17***
— Высокомерный ублюдок!
Кипя от злости, Лэйтис меряет шагами комнату Ньярры. Сам он сидит у стола, вытянув длинные ноги, улыбается насмешливо-добродушно. Она шипит и ругается, жестикулирует яростно, и «высокомерный ублюдок» — еще самое приличное, что она говорит про капитана Тинвейду.
— Дьявольское пламя, да что он о себе возомнил? Я степь поливала кровью, пока он прохлаждался на илмайрской границе! Он хоть одного-то кочевника издали видел? Хоть раз в шатре жил? А все туда же, выпендривается!
Ньярра слушает все это и говорит с удовольствием:
— Лэй, а что тебя бесит-то так — что умничает много или что в вырез тебе не заглядывает?
Останавливается, меряет его взглядом, фыркает.
— И то, и другое, Нийе. И не знаю, что больше.
— За что тебя люблю, леди-капитан — за откровенность.
— Так что ты предлагаешь, трахнуть его и успокоиться?
— Тебе решать. Что, так нравится?
Она вспоминает серые пронзительные глаза, твердый рисунок губ, кольца темных волос на висках, широкие плечи.
— Нравится, черт побери. Какого хера он на меня даже не смотрит?
— А ты что хотела, чтобы он тебе задницу лизал? Не из таких он.
— Да из каких он вообще? Не наш он, чужой, не приживется. За каким чертом он сюда перевелся? Вот не было печали. И смотрит так, будто мы дикари, а он — криданский король. А сам из провинции захудалой, и в столице-то ни разу не был, небось.
— Постой, ты что, в его бумаги залезла? Полковник тебе голову оторвет, если узнает.
Она разводит руками.
— Должна ж я была выяснить, с чего он так нос дерет. Ну воевал, да, — говорит неохотно. — На эссанти даже ходил пару раз. Правда, было это чуть не пятнадцать лет назад. А с тех пор все по мелочи — разбойники да эйхеле.
— А он тобой тоже интересуется.
— С чего ты взял?
— На тебе ж не написано, что ты у Змеиного ручья на южном фланге дралась. А он в курсе.
— И верно. Не прост капитан Тинвейда, ой не прост.
С простым они бы так не лаялись на советах. Он слова цедит холодно, равнодушно, не глядя — она сладким голосом издевается, с милой улыбкой и взглядом в упор, а скулы сводит от бешенства. Прочие офицеры веселятся, наблюдая за их словесными поединками. Впрочем, открыто они не сцепляются. Это значит признать врага, бросить вызов, и придется принять бой, а оба они пока не готовы. Приглядываются, принюхиваются, как псы перед дракой, проверяют друг друга. Рано или поздно сорвались бы, но до этого не дошло.
— Как насчет кофе, капитан Лизандер?
— Вы приглашаете или напрашиваетесь, капитан Тинвейда?
— Приглашаю. Нужно обсудить кое-что.
Губы ее норовят сами собой расползтись в улыбке. Есть! Первый сдался!
Только это, черт возьми, даже на почетную капитуляцию не похоже. Он все так же равнодушен, потягивает кофеек, ведет светскую беседу о делах крепости и на Лэйтис по-прежнему не смотрит. Она тихо злится. Был бы загляденье мужик, не будь он таким ледяным. Ведь не дурак, и язык у него как надо подвешен, и мечом владеет отлично, и в седле держится так, что залюбуешься... а ресницы, черт возьми! Вот так, когда он в профиль, они хорошо видны, и нижняя губа чуть выпяченная... и пялиться можно сколько захочешь, он и не заметит.
Обидно это — своих же братьев-кавалеристов словно и за людей не считает. Тягостна с ним беседа, не улыбается, не шутит, заинтересованности не проявляет. Здесь, в Белой крепости, к такому не привыкли, здесь все открыты и искренни, все друг другу приятели. А еще больше она не привыкла, чтобы к ней равнодушно относились. Бывали те, кто терпеть ее не мог с первого взгляда, бывали те, кто шарахался от ее кавалерийской прямоты, но больше было тех, кто смотрел на нее с симпатией, с восхищением.
Дэнну вспомнить только, мальчика своего. И взгляд его жаркий из-под ресниц, и руки жадные по всему телу, и шепот: «Богиня!»
Лэйтис вздрагивает от нахлынувших воспоминаний и не смотрит больше на капитана Тинвейду. Заканчивает разговор, прощается и уходит. «Черт с тобой, золотая рыбка!» Какой смысл терять время здесь, когда дома ждет Дэнна? Вот и свеча горит на подоконнике. Презрев дверь, она впрыгивает из сада в спальню и сразу же набрасывается на него, сонного, полуодетого, растрепанного.
И почему все-таки потом, после всего, когда она уже засыпает, уткнувшись лбом в изгиб плеча под белокурыми волосами, перед глазами на мгновение встают кольца кудрей темных, и бахрома ресниц, и нижняя губа оттопыренная?
Хорош, собака. И не только потому, что неприступен.
Когда сталкиваются друг с другом на плацу, она кивает сумрачно и проходит мимо. На советах перестает изощряться в остроумии. Да и вообще посматривать в его сторону перестает. Нет, не заводится Лэйтис на неприступных.