Глава 10. Виктория.
Вика сидела на полу, пытаясь унять дрожь, но всё тело будто онемело — и страх, и унижение переплелись в один ком, застрявший где-то под сердцем.
Змей, будто ничего и не произошло, выдохнул, откинулся на спинку стула и, не глядя на неё, снова потянул к себе пачку денег.
Начал размеренно пересчитывать купюры, цокая языком, как будто её присутствие было всего лишь фоном.
— Я тебе сразу говорил, — протянул он, с ленцой, не поднимая глаз, — что усилия нужно приложить. Усилия, Викуся!
Он усмехнулся — спокойно, холодно, без тени раздражения, — и добавил, бросив взгляд через плечо:
— Пиздуй сейчас в свою общагу. Приведи себя в порядок, а то выглядишь как чучело!
Сделал короткую паузу и хмыкнул, будто отечески поучая:
— Кто тебя такую трахнуть захочет? Ты же баба, что, нахуй, учить надо, как задом перед мужиками вертеть?
Его голос звучал буднично, он снова принялся за деньги, а Вика стояла — бледная, едва дышащая.
Казалось, она не слышит его слов, просто смотрит куда-то мимо, сквозь этот подвал, в пустоту.
Ноги сами понесли её к выходу. Дверь тяжело скрипнула, бетонный пол холодом отдался в подошвах.
Вика шла по узкому коридору, глотая воздух, и чувствовала себя такой... грязной.
Не просто побитой, не униженной — именно грязной изнутри, словно всё, чего она касалась, теперь навсегда пропиталось этим запахом страха и мерзости.
Она вышла на улицу, где прохлада ночного воздуха ударил в лицо. Шла медленно, еле переставляя ноги.
Мир будто стал глухим — звуки гудели в ушах, люди, машины, свет — всё будто через мутное стекло.
Что же теперь делать?.. — крутилось в голове.
Каждый шаг отзывался болью в теле и внутри.
Так гадко, как сейчас, она себя ещё никогда не чувствовала.
Дима и Брава поднимались молча. Подъезд был тихий, будто вымерший.
Слова не шли. Воздух между ними был густой, тяжёлый — как после грозы. Когда подошли к двери, Дима достал ключ, немного повозился в замке.
— Дим, — негромко сказал Брава, — может, у нас переночуешь, а?
Дима покачал головой.
— Не куксись, — продолжил тот, стараясь звучать бодро, — нормально всё будет. Подожди. Она остынет, ты в себя придёшь, поговорите...
Дима кивнул, тихо ответил:
— Спасибо, Лёх.
Он вошёл, прикрыл за собой дверь, и звук замка щёлкнул особенно глухо.
В квартире стояла тишина. Даже часы будто замерли.
Он прошёл в комнату. Щёлкнул выключатель — под потолком загорелась тусклая лампа, осветившая беспорядок: штаны на стуле, недопитый чай, раскрытая книга на подоконнике.
Дима подошёл к шкафчику, открыл дверцу и достал оттуда аккуратно сложенный конверт — Лилино письмо.
Бумага была уже чуть помята, но он хранил её бережно, как что-то святое.
Сел за стол. Перед ним лежал старый блокнот, края страниц в разводах чернил. Он вырвал оттуда двойной лист и, немного посидев в тишине, взял ручку.
Долго не начинал — просто смотрел на лист, словно боялся сделать первую строчку. Потом медленно вывел:
« Привет, Лиля.
Как же я чертовски благодарен тебе за то, что ты написала.
Я, честно, пытался вас искать... но не смог.
И когда увидел твоё письмо — будто живой голос услышал.
Как же я рад за вас. Рад, что вы вместе, что у вас всё получилось.
Я ведь никогда в вас не сомневался.
А Женька...
Читаю, и улыбаюсь. Представляю, как она смеётся, как держит вас за руку.
Такая маленькая, а уже в свет, в доброту.
Я не теряю надежду, что когда-нибудь смогу познакомиться с ней.
Обнять, прижать к себе, как настоящий дядя.
Хоть на минуту.
У меня... ну, относительно всё нормально.
Группировка, друзья, жизнь идёт.
Только...
Знаешь, Лиль, я встретил девушку.
Красивая, умная, с характером. Сильная.
Голос — ангельский, будто поёт и лечит душу.
Но, кажется, я опять всё испортил.
Как будто всё хорошее, к чему прикасаюсь — ломаю.
Не специально, просто... не умею по-другому.
Спасибо тебе, что пишешь.
Знаешь, твоё письмо — как воздух.
Если сможешь, если захочешь — напиши ещё.
Я буду очень ждать.
Дима.»
Он перечитал написанное, аккуратно сложил лист пополам, спрятал в конверт рядом с тем письмом. Потом выключил свет.
Комната погрузилась в полумрак.
Он лёг на кровать — на ту самую кровать, где вчера спала Вика.
Подушка всё ещё хранила слабый запах её духов.
Дима закрыл глаза.
Тишина.
И только сердце билось как-то тяжело.
Неделю спустя.
Марина выходила из училища, прижимая к себе тетрадь и пиджак. День выдался пасмурный, и тяжелый.
После пар хотелось только тишины, но едва она дошла до ворот, как сзади послышалось:
— Марин! Может ты объяснишься, что с тобой происходит? - окликнула знакомым голосом Тамара. — Ты со мной уже неделю не разговариваешь, избегаешь меня!
Марина вздохнула, не оборачиваясь, шаг ускорила.
Тамара догнала её, встала впереди, перегородив дорогу:
— Так, может ты всё-таки объяснишься? Глаза прячешь, как будто я тебе что сделала!
Марина холодно посмотрела на неё:
— А что, не сделала, по-твоему?
— Да чем я тебя, Марин, обидела-то? — Тамара взмахнула руками, раздражённо.
— Чем? — Марина горько усмехнулась. — Ты меня подставила! Я же тебя просила — не ходи со мной тогда!
Просила помолчать, не встревать ! А ты? В итоге - я крайняя осталась!
— Да ладно тебе, — отмахнулась Тамара. — Кто там что запомнит, ерунда это всё.
— Ерунда?! — вспыхнула Марина. — Игорь теперь на меня косо смотрит ! Думает, что я специально тебя туда притащила!
Ты понимаешь, что из-за твоего языка я теперь выгляжу как базарная баба, а не человек, которому можно доверять?!
Да и дело не только в этом Тамара! Знаешь, у нас с тобой вообще интересная дружба. Ты со мной дружишь, только когда тебе что-то нужно!
Когда тебя парень бросил — ты сразу же прибежала ко мне.
Когда тебя из техникума чуть не отчислили — я за тебя с преподом разговаривала!
А потом — тишина! А сейчас, смотри-ка, снова всплыла! Потому что я теперь встречаюсь с Игорем, а он — друг Дёгтя! Удобно, да?
Тамара прикусила губу, оскорблённо:
— Марин, ну не преувеличивай. Я же не тебя трогала тогда, а эту выскочку!
Марина вздрогнула от слов, глаза налились:
— Она не выскочка! — рявкнула она. Она никому и ничего плохого не сделала, чтобы её так унижать!
Тамара фыркнула:
— Ну да, защищай её теперь. Герои у нас пошли.
— Всё, — тихо сказала Марина, голос твёрдый, как лёд. — Наше общение на этом и заканчивается.
Она повернулась и пошла прочь.
Тамара крикнула ей вслед, с издёвкой и уколом в голосе:
— Да больно надо! Ещё прибежишь ко мне, — вот увидишь!
Марина не обернулась.
Она шла быстро, а в груди был этот тяжёлый, медленный огонь .
Тамара — она всегда так. С виду весёлая, шутливая, а внутри — расчёт и выгода. Раньше это проявлялось по-разному:
Тамара могла подшутить, отрезать колкой фразой, не звать гулять, когда шла с другими девочками,
оставить Марину стоять у подъезда — и весь вечер потом смеяться с «подругами». Но только у самой Томы что-то случиться — она бежит к Марине,
с просьбами и слезами, как будто никакой колкости и не было.
Мама Марини давно говорила прямо: «Тамара — хитрая, выгодная, держись от неё подальше». Но кто в двадцать лет слушает маму, когда мир вокруг кажется шире и проще?
Особенно когда хочется верить в дружбу, а не слушать поучительные советы старших.
Марина шла и думала обо всём этом — и боль становилась острее, потому что правда резала сильнее, чем любые уколы.
Она подошла к Олимпу, двери скрипнули, зал, ринг, знакомые лица — всё как обычно, и вместе с тем чуждо. Марина двинулась к комнате старших.
Буйвол заметил её первым, выпрыгнул навстречу, обнял, поцеловал в щёку; остальные кивнули, поздоровались.
Глаз Марини скользнул к рингу.
Там Дёготь.
Он бил грушу с таким звериным упорством, будто пытался вымолоть из себя последние мысли. Каждый удар — как попытка стёреть что-то внутри.
С лица не сходит усталость, движения быстрые и злые.
Марина тихо подошла к Буйволу и спросила, едва слышно:
— Он в порядке?
Тот пожал плечами, голос был прост и груб:
— Да хрен его знает... Говорит, что всё нормально, но сам ходит ни разу не улыбнулся, молчит.
Только по Вкладышам что-то может сказать — тренировки, дела — и сразу уходит, сидит дома.
Марина подошла прямо к канатам, подняла голос, чтобы он услышал:
— Дима!
Дёготь остановился, вытер пот с лица, и глянул в её сторону. Подошёл ближе, уперся в канаты:
— Привет...
— Привет... — отозвалась она коротко. — Как ты?
— Нормально!
—Ты говорил с Викой?
Он опустил глаза, голос тонкий от усталости:
— Нет.
Марина посмотрела удивлённо — в её голосе проскользнул упрёк:
— Ты серьёзно? Уже столько дней прошло, а ты так и не объяснился? И чего ты ждёшь? Может... может ты уже и не хочешь... ничего с ней?
Дёготь вздохнул, зубы скрипнули, и голос его треснул:
— Да я всё время думаю о ней... везде она. Даже во сне, блядь.
Марина — жестко, с болью:
— Ну и в чём дело тогда?
Он посмотрел прямо, и в нём была такая честность, что режет:
— Да в том-то и дело... Что ей объяснить? То, что это правда и я трахнул другую? Или что мне надо объяснить, что у меня конкретно свистит фляга?
Я знаю, она не простит. Она и на метр меня к себе не подпустит.
Дёготь перелез через канаты и вышел на улицу, шаги его были широкие и быстрые.
Марина осталась стоять у ринга, ещё секунду глянула ему вслед, потом плечи чуть опустились, и она пробормотала снова, уже совсем тихо, себе под нос:
— Мужики, блядь. Группировщики. — В её словах была не просто издёвка — там была жалость и упрёк сразу,
потому что с чужой храбростью и с чужими кулаками легко жить, но с простым объяснением перед девушкой — не в силах справиться.
В этот момент Буйвол подошёл, приобнял её сзади — просто прикоснулся плечом, и ласково, как мог он — и спросил:
— Маринка, пойдём в ДК сегодня?
Она отстранилась на шаг, глянула на него, и ответила спокойно, но с твердостью в голосе:
— Пойдём. Только ты иди один, а я позже подойду.
Вика лежала на кровати, не двигаясь.
На потолке плясали бледные отблески от уличного света, а в голове стояла глухая тишина. Она не плакала — слёзы уже давно высохли.
Было только ощущение мерзкой пустоты, как будто из неё вынули сердце и оставили пустую оболочку.
Она чувствовала себя отвратительно.
Паскудно.
Гадко.
Когда всё начиналось — она ведь была уверена.
Ни страха, ни сомнений.
Только холодный расчёт и мысль: надо спасти семью.
Любой ценой.
Она думала — выдержит.
Что сумеет пройти через это, не задев душу.
Но кто же знал... кто же знал, что всё так обернётся.
Его голос тогда, в ту ночь, под фонарём...
«— А звёздам прощается многое...»
Слова, сказанные шёпотом, будто прошли сквозь неё.
Что-то в груди щёлкнуло, перевернулось, ожило.
Маленькая искра — едва заметная, но такая яркая.
А потом утро, когда она проснулась в его квартире.
Его дыхание , его лицо — спокойное, открытое, совсем не такое, как у жёсткого, резкого парня с улицы.
В тот момент она поняла — всё.
Она влюбилась.
Без остатка.
Потеряла голову, будто кто-то выбил у неё почву из-под ног.
Ведь той ночью на речке, она уже твёрдо решила: признается ему.
Расскажет всё.
Без хитростей, без игр.
Думала — поймёт.
Защитит.
Потому что в нём было что-то такое... сильное и тёплое одновременно.
Но, видимо, она ошибалась.
Видимо, просто перепутала — душу с притяжением.
Видимо, для него она была очередной — случайной.
Может, просто развлечением, временным интересом, который закончится, как только станет по-настоящему.
Она перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку, и прошептала себе под нос:
— И что теперь, Вика? Что дальше? Как смотреть ему в глаза, если внутри всё крошится? Как делать то, что нужно... если всё сердце — у него в руках?
Стук в дверь заставил её вздрогнуть.
Вика медленно поднялась, провела рукой по лицу и неохотно пошла к двери.
— Кто там? — спросила устало.
Ответа не было, только тихое дыхание за дверью.
Она открыла — и застыла.
На пороге стояла Марина. Немного растерянная, виноватая, с опущенными глазами и сумкой в руках.
— Привет... — тихо сказала она.
Вика сразу, не раздумывая, потянула дверь, пытаясь захлопнуть, но Марина быстро подставила ногу и удержала.
— Уходи, Марина! — Вика зло прыснула. — Не доводи меня до греха!
— Эй, не газуй, а? — резко ответила Марина, глядя прямо в глаза. — Поговорить я с тобой пришла!
— Я вас всех ни видеть, ни слышать не хочу! — крикнула Вика, голос дрогнул, но она держалась. — Всё, что вы хотели, вы уже сделали!
Передай своей подружке, что я мешаться у неё под ногами не собираюсь. И ему передай — что я о нём забыла уже. Поняла? Забыла.
И даже имени его слышать не хочу!
Марина шагнула ближе, её глаза вспыхнули.
— Он не знает, что я здесь! Никто не знает!
— Тогда что ты здесь делаешь? — холодно спросила Вика. — Нам не о чем говорить.
Марина выдохнула. Голос стал тише, будто сорвался с острых краёв злости:
— Виноватой я себя чувствую, ясно тебе? Всё как-то... не по-человечески получилось тогда.
Мы же с тобой... нормально общались, поладили, даже . А потом всё это — из-за этой Тамары! И я будто к этому руку приложила... хоть и не хотела.
Вика молчала. Только смотрела — долго, пристально, словно пыталась понять: правда ли.
Марина взяла сумку, подняла её, и слабо улыбнулась:
— Я к тебе не с пустыми руками. С сюрпризом. Впустишь?..
Тишина повисла густая, вязкая.
Вика колебалась.
Губы дрогнули, но слов не было.
Потом она тяжело вздохнула, отступила в сторону и тихо сказала:
— Заходи.
Марина вошла в комнату и остановилась посреди — неловко, будто не знала, куда себя деть.
Вика села на кровать, опершись спиной о стену, смотрела настороженно, но без злости, будто сил на эмоции уже не осталось.
— Так, — первой заговорила Марина, осматриваясь. — Где у тебя чашки?
— Что? — Вика нахмурилась. — Зачем тебе чашки?
Марина поставила сумку на стол и с деловым видом начала всё выкладывать: мутноватую бутылку, банку с огурцами, узелок с котлетами, завернутый в старую газету.
— Это... — начала Вика, всё ещё не веря глазам, но Марина перебила, улыбнувшись своей немного дерзкой улыбкой:
— Отлила самогон из папиных запасов! От него не убудет! А нам с тобой — разобраться надо!
Вика не удержалась, фыркнула, потом тихо засмеялась.
— Ладно, разбиральщица, так уж и быть... Только смотри, чтоб потом не пожалела.
— Да что мне жалеть, — усмехнулась Марина. — Всё,давай вставай!
Скоро на столе стояли две простые чашки, огурцы, котлеты, а посередине — бутылка, как символ временного перемирия.
Самогон резал горло, как огонь, но согревал изнутри, будто возвращал им обеим дыхание.
После третьей рюмки неловкость испарилась.
Смех, перебивание друг друга, воспоминания, обрывки песен, истории о смешных соседках и строгих преподавателях — всё переплелось в шумное,
почти беззаботное девчачье веселье.
И только когда за окном стало темнее, разговор вдруг стих.
Марина смотрела в чашку, вертела её в руках и наконец решилась:
— Вик... — тихо сказала она. — Ты извини меня, ладно? Я же правда не хотела, чтоб всё вот так получилось.
Вика посмотрела прямо, глаза блестели.
— Да ты-то тут при чём, — глухо ответила она. — Ты же не заставляла его. Он сам это сделал. Значит, хотел этого.
Марина вздохнула.
— Знаешь, Дима — близкий друг Игоря.Мы все часто проводим время вместе. Он... он не такой. Я ни разу не видела, чтобы он играл с кем-то.
Не по его правилам это.
— Не по его, — горько усмехнулась Вика. — Но всё равно сделал.
— Я и сама не знаю, что тогда с ним было, — продолжила Марина. — Он пришёл пьяный, злой, как черт. Ни с кем не говорил.
И Тамарка эта — к нему увязалась. Я видела всё своими глазами, Вик. Она сама вешалась на него! А он отталкивал, будто и не замечал вовсе.
А она — как пиявка!
— Я думала, вы с ней подруги... — сказала Вика тихо, но с ноткой боли.
Марина хмыкнула.
— Я тоже думала, что подруги. Только потом поняла, что ей от меня нужно. Всегда с выгодой — если помочь с зачётом, если вытащить куда-то, если прикрыть.
А когда у неё всё нормально — меня как будто и не существует.
Тут Марина поморщилась, словно вспомнила что-то особенно неприятное.
— Ей же даже сейчас не Дима нужен! Не он сам! А то, что вокруг него — уважение, страх, власть. Она ж всегда ищет, где потеплее, к кому поближе примазаться.
Но Дима... он другой. Правда, Вик. Он не играет.
Вика посмотрела в окно, будто пытаясь спрятать в отражении то, что всплыло в душе.
— Я тоже думала, что он другой, — тихо сказала она. — Такой сильный, но нежный. Заботливый... У меня концерт был, он пришёл.
Я когда его увидела — сразу поняла, что не одна. Что рядом есть тот, кому не всё равно...
Она осеклась, потом почти шепотом добавила:
— Как он?
Марина посмотрела внимательно, чуть улыбнулась, но с грустью:
— Плохо ему. Я говорила с ним. Скучает, Вик... Только не решается подойти.
Он же Дёготь — не может показать, что ему больно. Это против его кодекса.
Я знаю, что он поступил подло, и честно — сама не знаю, как бы я поступила на твоём месте. Но... может, тебе стоит его хотя бы выслушать.
Он о тебе говорит... по-настоящему. И я верю ему.
Вика замолчала.
Долго смотрела куда-то в пол, будто пыталась в мыслях собрать осколки себя.
— Не знаю, Маринка... Больно мне. И всё перепуталось... каша в голове, будто меня кто-то размазал изнутри...
Повисла тишина. Только за окном гудели редкие машины.
Марина, уже изрядно охмелевшая, вдруг встряхнула головой, плеснула себе в чашку ещё,и сказала:
— Так, всё! Хватит грусти! Рыдания потом устроим! Сегодня дискотека в ДК!
Вика моргнула, будто очнувшись, и вдруг вскрикнула:
— ДК!!! Господи, сколько время?!
Она вскочила, стала метаться по комнате, искать часы, расчёску, всё сразу.
— Эй, ты чего? — удивилась Марина.
— Я же туда устроилась! — воскликнула Вика. — С "Лабиринтом" выступать! Почти задаром, но хоть что-то!
Марина рассмеялась:
— Ну так пойдём! Какая проблема?
— Да в том, что я пьянющая уже! — Вика зажала лицо руками. — Как блевану там на сцене — позорище будет!
Марина откинула голову и засмеялась, громко, заразительно:
— Так будет даже лучше! Эпичней, знаешь? Народ запомнит!
Обе расхохотались, смех у них был искренний, пьяный, тёплый — как будто на минуту жизнь снова стала лёгкой.
Быстро собираясь, они болтали, шутили, подбадривали друг друга, и, хлопнув дверью,
вышли в ночь — туда, где уже звучала музыка и пахло дымом, молодостью и свободой.
Музыка гремела на всю — по залу гудело «Весёлые ребята», свет мигал от самодельных прожекторов, пол лип от разлитого лимонада и дешёвого спирта.
Народ толпился у сцены, кто-то плясал, кто-то стоял в тени, наблюдая.
Двери в зал распахнулись, и ввалились они — Вика и Марина. Весёлые, краснощёкие, чуть пьяные, но красивые.
Вика — с растрёпанной причёской и блеском в глазах, Марина — с вечной улыбкой и тем смехом, который слышен даже сквозь музыку.
Обе пританцовывали, подпевая в полголоса:
— «Если любишь — не шути...»
— Смотри-ка, — протянул Каглай, стоявший у стены. — Это чё она, с Диминой певичкой пришла?
Буйвол, стоявший рядом, выпрямился, хмыкнул, поднимая бровь:
— Да они ещё и бухущие в хлам! Ты глянь , как на параде. Чё за херня происходит вообще?
Марина, заметив Буйвола, тут же расплылась в улыбке, закружилась на каблуках и подскочила к нему:
— Игорь! — почти выкрикнула она, повиснув у него на шее. — Я так соскучилась за тобой!
Буйвол рассмеялся, обнял её одной рукой, глядя на неё с прищуром:
— Тебе, Маринка, почаще наливать надо. Сразу покладистая становишься.
Она игриво ткнула его пальцем в грудь:
— А ты всё такой же наглец!
Он засмеялся.
Вика подошла чуть ближе, всё ещё улыбаясь.
— Привет, — сказал Буйвол, чуть мягче.
— Привет, — ответила она. — Ребята, мне нужно идти, выступать уже пора. Маринка, не теряйся, ладно? Я сразу после выступления тебя найду.
— Да иди, конечно, — махнула рукой Марина. — Я тебя подожду, хоть целую вечность!
Они засмеялись, обнялись, коротко, тепло.
— Э-э-э! — вмешался Буйвол, притворно возмущённо. — А как же я? Меня что, без внимания оставили?
Марина, хихикнув, обернулась, дерзко посмотрела на него через плечо:
— Увы и ах, Игорёк! На этот вечер приоритет у Виктории!
— Ага, — протянул он, усмехаясь. — Ну, посмотрим, что за приоритеты у вас тут.
Марина подмигнула и, крутанувшись, вернулась в зал.
Каглай всё это время стоял чуть поодаль, наблюдая, не отрывая взгляда от Вики.
На мгновение в нём мелькнул огонёк — тот, что загорается, когда идея уже родилась.
Потом взгляд стал жёстче. Он медленно обернулся, окликнул пацана из молодняка, который стоял у колонны, нервно топчась.
— Эй, Шуруп! — крикнул он.
— Чё! — отозвался тот, сразу подбегая.
— Слушай сюда. — Каглай наклонился ближе, говорил тихо, но отчётливо. — Дуй быстро к Дёгтю. Скажи — чтоб сейчас же шёл в ДК.
Я зову. И чтоб быстро, понял?
— Понял, Каглай, — отозвался пацан и исчез в дверях, почти бегом.
Каглай выпрямился, сунул руки в карманы, снова посмотрел в сторону сцены, где уже готовилась Вика.
Она стояла под светом прожектора, поправляла волосы, брала дыхание.
Буйвол глянул на Каглая:
— Ты чего задумал, а?
Тот усмехнулся краешком губ:
— Да ничего. Просто хочу, чтоб кое-кто посмотрел своими глазами.
Буйвол хмыкнул, кивнул.
— Понял.
Дёготь долго стоял у дверей ДК, прежде чем войти. Сквозь щель доносился шум, приглушённая музыка, смех, чей-то пьяный крик, хлопки по столам.
Всё как всегда, но не для него.
Он провёл рукой по лицу — усталость легла на чертах тенью, глаза покрасневшие, не спавшие много ночей.
В груди — тяжесть, будто камень.
Нахрена я сюда иду?
Но если Каглай позвал — значит, надо.
Он никогда не звал просто так.
Дёготь вдохнул и шагнул в полумрак. Свет мигал, отражаясь в девичьих блёстках. Толпа гудела.
Он шёл между людей, будто сквозь сон.
В ушах шумел бас, кто-то стукнулся плечом, кто-то крикнул:
— Э, Дёготь! Здорова!
Он кивнул, не останавливаясь.
И вдруг — голос.
Чистый, немного дрожащий.
Нежный.
'' За это можно всё отдать!''
Он застыл.
Сцена, прожектор, мягкий свет.
И она.
Вика.
Стояла у микрофона, в простом платье, волосы чуть растрёпаны, глаза блестят. Пела — будто каждый звук проходил через сердце.
'' И до того я в это верю,
Что трудно мне тебя не ждать,
Весь день, не отходя от двери...''
Толпа слушала, кто-то подпевал.
А он — просто стоял, как прибитый.
В груди всё сжалось, будто кто-то рукой сердце сжал.
Господи... какая же она живая.
Он не слышал уже ни людей, ни шума — только её голос.
Каждая строчка — как выстрел.
Каждое слово — как про них.
''За это можно всё отдать!
Не отрекаются любя...''
Она пела, и глаза её вдруг дрогнули.
Будто почувствовала.
Медленно, не сразу, Вика подняла взгляд — и увидела его.
Дёготь стоял у входа в зал.
В тени.
Лицо — бледное, глаза — потемневшие, губы чуть дрогнули, будто хотел что-то сказать, но не смог.
Они смотрели друг на друга сквозь свет, сквозь дым, сквозь шум толпы — будто никого больше не было.
Только он и она.
Вика пела, но слова уже шли сами, она их не слышала — только видела его.
Все обиды, боль, унижения, слёзы, бессонные ночи — всё будто в этот миг растворилось.
Она не знала, злиться ли, плакать ли, броситься к нему или отвернуться.
Он же просто стоял, как загипнотизированный, глядя на неё — ту самую, которую сам же и потерял.
Грудь сжало так, что казалось — не вдохнуть.
И только губы едва заметно шепнули:
— Прости...
Она увидела.
Увидела этот шепот, этот взгляд, в котором было всё — боль, сожаление, любовь, растерянность.
Слёзы защипали глаза, но она не позволила им упасть.
Голос её дрогнул, но не сорвался:
'' Я перестану ждать тебя,
А ты придёшь совсем внезапно...''
На последних словах она чуть улыбнулась — та улыбка, где грусть и надежда переплелись, как дым с огнём.
Музыка смолкла.
Аплодисменты ещё гремели, но Вика уже не слышала их. Сердце колотилось где-то в горле.
Она медленно сняла микрофон, опустила руку, спустилась со сцены и почти наощупь пошла за кулисы.
Она не успела сделать и трёх шагов, как услышала за спиной шаги. Тяжёлые, знакомые.
Дёготь.
Он стоял в проёме, освещённый наполовину — светом сцены.
И в этом полусвете его лицо казалось усталым, но таким настоящим.
Не "Дёгтем", каким знали все, а просто — Димой.
На секунду между ними снова повисла тишина.
Густая, напряжённая, будто воздух дрожал от несказанных слов.
Он сделал шаг.
Потом ещё.
Она стояла, не двигаясь.
— Привет... — сказал он тихо.
Голос хриплый, будто давно не говорил ничего ласкового.
— Привет... — ответила она так же несмело, едва слышно.
Дима подошёл ближе, неуверенно протянул руку.
Его касание было робким.
Пальцы — горячие, будто в них всё его отчаяние.
Вика не оттолкнула.
Просто стояла.
Не могла.
Он выдохнул, сглотнул.
— Вик... я... фух... мне ничего не нужно, правда. Просто... давай уйдём отсюда, ладно?
Он посмотрел прямо ей в глаза.
— Поговорим. Вдвоём. Только вдвоём.
Она хотела что-то ответить — то ли «да», — но слова застряли где-то в груди. И в этот момент, как нож, врезался чужой голос:
— Димочка, ну куда ты пропал?
Из-за его спины, как из тени, вышла Тамара. Улыбалась нагло, будто специально. Подошла ближе, легко обняла его за плечи.
— Там песня заиграла, наша же, помнишь? Та, под которую мы тогда танцевали!
Её голос звенел нарочито звонко.
Вику будто током ударило.
Всё — взгляд, касание, её слова — рухнуло в одну секунду.
Она горько улыбнулась, дрогнувшими губами сказала:
— Всё в порядке. Не трать на меня своё время.
Она чуть кивнула, будто ставила точку.
— Тебе с девушкой танцевать нужно.
И резко повернулась, уходя прочь, не дав себе даже вдохнуть.
Дёготь остолбенел, лицо перекосилось — глаза мгновенно потемнели.
Он резко оттолкнул Тамару, схватил её за руку, почти рывком, и процедил сквозь зубы:
— Пошла.
Она пискнула, но он уже тащил её прочь, к выходу. Толпа расступалась. Люди оборачивались.
А Вика шла по залу, почти не чувствуя ног.
Музыка снова заиграла — весёлая, чужая. Свет моргал, смех, разговоры. Всё вокруг жило, а внутри — тишина, как после взрыва.
Она шла к Марине, но кто-то грубо задел её плечом.
Парень из «Клинов».
Он даже не взглянул — просто прошёл мимо, сунув что-то в её ладонь.
Вика машинально сжала руку, отошла в угол, где было темнее.
Раскрыла ладонь.
Сложенная бумажка.
На ней короткая, неровная надпись:
"Смело летай выше, птичка.
Ветер уйдёт."
Она нахмурилась.
— Что?.. Что за херня?..
Покачала головой, глухо выдохнула:
— Змей уже совсем крышей поехал...Ладно, позже разберусь.
Дёготь вытащил Тамару за руку из ДК, даже не оборачиваясь — просто схватил и тащил, будто вещь, а не человека. Она вскрикнула:
— Дима! Больно же! Отпусти!
Он дёрнул сильнее, пока не вышли на улицу.
Воздух прохладный, сырой, музыка осталась позади, только гул в ушах и ярость в груди. Он отпустил её резко, развернулся — взглядом прожигая.
— Ты совсем охренела, да?! — голос срывался на крик. — Кто тебя просил лезть?!
— Я... я просто... — она запнулась, растерянно вытирая слёзы. — Я хотела тебя увидеть, поговорить!
— Поговорить?! — он зло усмехнулся. — После всего, что ты устроила? Ты что, совсем без башки осталась?
Тамара всхлипнула, шагнула к нему:
— Я скучала по тебе... ты не появлялся, я думала, может, у нас ещё что-то есть...
— Есть?! — он рявкнул, делая шаг вперёд, и она инстинктивно отступила. — Между нами ничего нет! Ни вчера, ни сегодня, ни когда-нибудь! Всё, что было — забудь.
— Но та ночь... — прошептала она. — Мы были вместе, и тебе же было хорошо!
Он зло рассмеялся, коротко и без тепла:
— Хорошо? Ты это называешь "хорошо"? Это была ошибка, понялa?! Пьяная, тупая, позорная ошибка. Если бы мог — стер бы её к чёртовой матери!
Тамара отшатнулась, слёзы потекли сильнее.
— Не говори так... — она покачала головой. — Я ведь тебя люблю, Димка...
Он подошёл вплотную, глядя прямо в глаза.
— Любишь? — прошептал. — Так вот, сделай себе одолжение — разлюби.
Он говорил тихо, но от тона мороз шел по коже.
— И запомни, Тамара. Если ты хоть раз ещё подойдёшь к Вике... или вообще сунешься ко мне — тебя в этом городе просто не станет. Никто даже искать не будет!
Он говорил спокойно, без крика — от чего стало только страшнее.
Она задрожала, голос сорвался на хрип:
— Ты... ты не сможешь...
— Проверишь — узнаешь, — бросил он коротко.
Развернулся и ушёл.
Ни разу не оглянулся.
Тамара осталась стоять в темноте, прижимая к себе руку, которую он держал. Слёзы стекали по щекам, а губы дрожали.
— Ненавижу... — прошептала она в пустоту. — Ненавижу тебя, Димка... и всё равно люблю...
Вика с Мариной стояли немного в стороне от толпы, держась за завернутую в газету бутылку.
Самогон был горький, но девушки упорно пили, стараясь немного разрядить напряжение.
Вика уже покачивалась на ногах, глаза блестели от алкоголя и злости одновременно:
— Знаешь... — говорила она, нервно оглядываясь на танцующую публику, — ещё это... "наша песня играет"... Фу, аж противно стало!
Марина, с размазанной от алкоголя мимикой, хмыкнула:
— Так а чего мы ждём? Пошли отмудохаем её да и всё! Будет знать!
В этот момент Буйвол подошёл, приобнял Маринку за плечи и с улыбкой заговорил мягко:
— Так, боец мой, думаю, нам пора уже домой идти. Ты вот на ногах еле стоишь!
Посмотрел на Вику, чуть нахмурившись:
— Вик, тебе куда? Я нашим скажу, они проведут тебя тоже.
Вика только раскрыла рот, чтобы что-то ответить, как сзади раздался низкий басистый голос, с лёгкой хрипотцой:
— Она со мной.
Вика резко обернулась:
— О нет! У меня нет манеры тягаться с несвободными мужчинами! Ты вон лучше девушку свою проведи!
Дима подошёл вплотную, его взгляд был твёрдый, словно стальной:
— Я не буду здесь выяснять что-то. Мы идем ко мне, и там уже поговорим по людски.
Вика, раздражённо морщась и слегка покачиваясь на ногах, сказала почти шепотом, но с вызовом:
— Ты что, потерялся, Дима? Ты мне кто такой, чтобы указывать? А?
Он не дослушал, резко схватил её на руки, повалил на свои плечи и шагнул к выходу.
— Так, немедленно отпусти меня! — визжала Вика, болтая ногами. — Поставь меня на землю!
Дима тихо, с лёгким насмешливым блеском в глазах, хлопнул её по попе:
— Ёжик, мне твои колючки не почём! Сказал — у меня поговорим, значит у меня.
Дима уверенно нес Вику на плечах, чувствуя, как её тело слегка шатается и болтается.
— Дима, если ты меня сейчас не поставишь нормально на землю, — прорычала она, — то я блевану тебе прямо на спину!
Дима мягко улыбнулся, словно пытаясь снять напряжение, хотя в груди его билось чувство тревоги:
— Я поставлю тебя... только если ты обещаешь не нервничать, и мы спокойно пойдем ко мне.
— Хорошо! — ответила Вика, слегка шатаясь.
Он аккуратно опустил её на землю, поддерживая за спину и ноги, чтобы она не упала. Вика чуть покачнулась, пальцем ткнула Диму в грудь:
— Ты! Не смей так со мной...
Но слова застряли в горле, комок поднялся, и Вика резко отвернулась, как только почувствовала, что вот-вот будет плохо, и её стошнило.
Дима только мягко улыбнулся:
— Ёжик, ну вот зачем же так накидываться надо было.
Он быстро достал носовой платок, протёр ей лицо, аккуратно убрал волосы с мокрой кожи, чтобы Вика чувствовала хоть какую-то опору.
— Всё нормально, дыши глубоко, — тихо сказал он, — ничего страшного.
Когда она попыталась шагнуть, чтобы идти дальше, он поддерживал её за руку и спину, помогал сохранять равновесие.
Вика всё время повторяла, что ей плохо, что голова кружится, что желудок противится.
— Спокойно, Ёжик... мы уже почти дома, — говорил Дима, мягко подталкивая её к подъезду.
Когда они вошли в квартиру, он аккуратно посадил её на диван, подставил под голову подушку, протянул воду.
Убрал сумку и вещи, которые могли мешать.
— Попей немного, — сказал он, — это поможет желудку успокоиться.
Вика дрожала, делала маленькие глотки, а Дима присел рядом, поправляя ей волосы, убирая со лба прядь, которая прилипла к влажной коже.
Он держал её за плечи, следил за дыханием.
— Вот так... всё хорошо, — тихо говорил он, — алкоголь скоро уйдет.
Медленно, шаг за шагом, он помог ей восстановить равновесие и немного протрезветь.
Вика всё ещё жаловалась на слабость и тошноту, но с каждым действием Димы её состояние стабилизировалось,
тревога отходила, и наконец она смогла сесть прямо, отдышавшись.
Вика слегка дрожала, и тихо, почти шепотом, сказала:
— Дима... мне так стыдно... что я в таком виде перед тобой... и... и вонючая такая... Можно мне... принять душ?
Дима мягко улыбнулся, прислонившись к столу:
— Конечно, Ёжик. Твоё полотенце там ещё... я ничего не убирал.
Вика кивнула и пошла в душ, позволяя горячей воде смывать остатки самогона, запах и тяжесть вечера.
С каждым потоком воды казалось, что вместе с алкоголем уходит и часть напряжения, лишь в висках оставалась лёгкая боль.
Она закрыла глаза, вдохнула глубоко, ощущая себя снова самой собой.
Когда она вышла из душа, в одной его футболке, Дима стоял на кухне, сигарета в руке, глядя в окно, будто собирался с мыслями,
чтобы начать разговор, который терзал его последние дни. Услышав робкие шаги, он выкинул окурок в окно,
повернулся и посмотрел на неё с нежностью, которая одновременно согревала и пугала.
Он подошел, взял её за руку и осторожно подвел к столу, усадив на стул. Сел напротив.
Глубоко вдохнул, будто набирая в себя слова, и начал тихо, с почти болезненной честностью:
— Вик... Если бы ты только знала... какой же я долбаёб... Я... я даже не знаю, с чего начать. Мне нечем оправдаться, понимаешь?
Мне нет оправданий. Всё, что я сделал... это подло и грязно... и если бы я мог повернуть время назад, я бы никогда... никогда этого не сделал.
Он замолчал на секунду, глаза его темнели болью, а пальцы сжали край стола.
Затем слова вырвались наружу, как поток, который нельзя удержать:
— У меня всю жизнь так... Отца убили, мать... мать спилась. Я... я давно живу как животное, один, без веры, без смысла.
Брат... он вычеркнул меня из жизни, не хочет видеть. И вот я... я сам... я не знаю, что делать с собой... и... и с этим своим свистом во мне...в моей голове...
Он сжал кулаки на коленях, глотая комок в горле. Его взгляд медленно поднялся на Вику, и голос стал чуть мягче, дрожащий:
— Но когда я с тобой... я чувствую себя человеком... я чувствую, что могу быть... счастливым.
Может, ты мне и не поверишь... я бы себе сам не поверил... Но ты изменила всё, Ёжик. Ты... меняешь меня. Я не могу без тебя.
Мы неделю не виделись, и у меня... у меня такое чувство, будто сердце вырвали...
Вика смотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы.
По телу пробегала лёгкая дрожь — она уже простила его...
А чем она лучше него?
Она понимала, насколько он открытый и искренний перед ней, а она... так подло с ним,как же ей теперь быть, когда видишь человека таким, каким он есть, без масок?
Вика положила свою руку на его, нежно сжимая.
Дима медленно поднялся, сел рядом на колени перед ней, обхватил её лицо руками, и поочередно целовал коротко — щеки, нос, подбородок, глаза.
Каждый поцелуй был осторожным, как извинение и обещание одновременно.
Когда их взгляды встретились, они медленно прильнули губами.
Сначала поцелуй был нежным, тихим, почти робким, но постепенно перерос в страстный, жгучий, полный желания.
Дима поднял Вику на руки.
Она обвила его торс ногами, чувствуя тепло его тела, и он понёс её к комнате.
Тишина комнаты была почти священной — лишь дыхание двоих наполняло её мягким звуком жизни.
Свет из окна ложился серебристой полосой на постель, касаясь их лиц, будто боялся нарушить хрупкое чудо.
Дима держал Вику так, словно боялся, что она растворится, исчезнет в полутьме. Его ладони медленно скользили по её волосам, по щекам,
по спине — осторожно, с благоговейным трепетом. Она чувствовала каждое его прикосновение не кожей, а сердцем. В каждом движении — не страсть, а признание.
Их дыхание смешалось, становясь единым ритмом. Вика прикрыла глаза — ей казалось, будто мир растворился, будто всё, что было раньше, отступило куда-то далеко.
Остались только они двое, в тихом космосе ночи.
Он шептал ей что-то едва слышное — не слова даже, а дыхание, что касалось её губ, щёк, век. Она отвечала ему так же — не фразами, а тишиной, взглядом, движением рук.
Всё происходящее между ними было больше, чем прикосновения — это было узнавание, как будто их души, потерявшиеся когда-то, наконец нашли друг друга.
Каждое движение, каждый вдох отзывался дрожью где-то глубоко внутри, где нет слов. Время словно остановилось, позволив им дышать одним сердцем.
Снаружи где-то звякнула ветка о подоконник — мир напомнил о себе, но они его не услышали. Всё, что было важно, происходило здесь — в этом мгновении,
где не существовало ни вины, ни боли, ни прошлого.
Когда дыхание стало тише, Вика положила голову на его грудь, слушая, как ровно и спокойно бьётся сердце — то самое сердце, что недавно признавалось ей в любви.
Его пальцы медленно гладили её по волосам, а она впервые за долгое время почувствовала, что рядом с ней — дом, защита, покой.
Тепло, что исходило от него, было как жар после долгой зимы .
Дима шепнул едва слышно:
— Засыпай, Ёжик... я рядом.
Она улыбнулась, не открывая глаз, тихо прижалась ближе.
И они уснули — двое потерянных, нашедших друг друга.
Ночь закрыла за ними дверь, укрыв их покоем и тишиной.
Утро вползло в комнату тихим светом.
Вика проснулась первой. Несколько секунд она просто лежала, слушая, как ровно и спокойно дышит Дима.
Его рука лежала у неё на талии — тяжёлая, тёплая, будто держала не просто тело, а всё, что у неё было внутри.
Она улыбнулась, посмотрела на него, аккуратно повернулась, легонько убрала со лба прядь волос.
Он чуть приоткрыл глаза, увидел её и улыбнулся .
— Доброе утро, — прошептала Вика.
— Угу... — пробормотал Дима хриплым голосом, притянул её ближе. — Вот бы так всегда. Просто ты — и я.
Она усмехнулась:
— Красиво мечтаешь, Дим.
— Да знаю... — он потер лицо рукой, — но хоть иногда можно, да?
Они немного полежали молча.
Потом Дима поднялся, надел трусы, и пошёл на кухню.
Вика, зевая, завернулась в одеяло и пошла следом.
Он варил кофе, а она, прислонившись к косяку, наблюдала, как дым из чашек поднимается лёгкими струями вверх.
— Ну что, шеф, завтрак готов? — улыбнулась она.
— Да какой я тебе шеф... — усмехнулся Дима. — Я максимум могу бутеры сделать, и то, если колбаса не убежала.
Она засмеялась — так звонко, что у него сердце дрогнуло.
— Тогда я беру управление на себя, — сказала она, доставая хлеб и масло.
Они завтракали как будто жили вместе всю жизнь: между фразами, смехом, случайными взглядами.
Никакого напряжения — будто ночь стерла все старые страхи.
После кофе Дима вдруг замолчал, глядя в окно.
— Мне сегодня надо в Олимп зайти... — сказал он нехотя.Но если честно, не хочется туда без тебя. Пойдём со мной?
Она чуть удивилась, потом улыбнулась.
— Ну... раз меня приглашают — пойду. Только под руку держи, а то ещё потеряюсь.
— Потеряешься — найду, — ответил он и поцеловал её в висок.
Они шли по улице, держась за руки.Солнце едва пробивалось сквозь облака, вокруг было всё то же серое утро, но между ними — будто всё светилось.
Они шутили, смеялись, толкали друг друга плечами, как дети.
— Останешься сегодня у меня снова? — спросил он вдруг, хитро прищурившись.
— Если картошку пожарить позволишь, тогда, может, и останусь. — ответила Вика с игривой серьёзностью.
— Картошку? — рассмеялся он. — Да я тебе сам ведро натаскаю!
— Тогда договорились, — подмигнула она. — Только мне нужно будет в общагу зайти, переодеться хоть во что-то приличное.
— Как скажешь, Ёжик.
Они вошли в здание Олимпа.
Дима шёл гордо, уверенно, держа Вику за руку.
Он будто не просто привёл девушку — он привёл свой смысл, дыхание.
Но как только они вошли в комнату старших, смех и тепло в одно мгновение осели.
Все сидели мрачные, нахмуренные. Воздух был густой, тяжёлый.
Дима нахмурился:
— Чё такие? Что стряслось?
Буйвол стоял у стола, глядя в пол, говорил тяжело, будто через камень:
— Тамарку... утром нашли. На заброшке. По виду — пустили по кругу, потом задушили.
Тишина.
Дима замер. Его будто ударили. Лицо побледнело.
— Что?.. — выдавил он.
Пацаны начали говорить вперебой, кто-то выругался, кто-то откинул стул.
Слова звучали глухо, как будто издалека.
А Вика стояла чуть позади.
И не слышала больше ничего.
Мир вдруг как будто наклонился.
Всё внутри застыло.
Только один миг вспыхнул в памяти — тот разговор со Змеем.
Её собственные слова:
«У него есть любовь. Я для него не вариант».
Потом — вчерашняя записка:
«Смело летай выше, птичка, ветер уйдёт...»
И всё сложилось в одно.
Лёд пронзил грудь.
Она сделала вид, что просто задумалась, и тихо, почти шепотом, сказала:
— Дим... здесь есть туалет?
Он даже не посмотрел, всё ещё переваривая услышанное:
— Да, выйдешь — по коридору первая дверь слева.
Она кивнула и пошла.
Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.
Зайдя в туалет, она закрыла дверь на защёлку.
Включила воду — чтобы никто не слышал.
Оперлась ладонями о холодную раковину.
В зеркале — тусклый свет, запотевшее стекло.
Она долго смотрела на себя.
Губы дрожали.
— Боже... — выдохнула она.—Что же я натворила... Господи, прости меня...