Глава 12. Полгода счастья.
Шесть месяцев спустя.
Декабрь принес холодный ветер, но в ДК царила жара — разноцветные огни мерцали над танцполом, музыка била ритмом прямо в грудь,
а воздух был пропитан духом смеха, веселья и свободы.
Вика с Мариной кружились посередине танцпола, их движения были легкими, синхронными, будто они танцевали вместе всю жизнь.
Марина, с золотистыми волосами, смеялась, бросая взгляд через плечо на Вику, которая отвечала на каждый её жест дерзкой улыбкой.
Девушки двигались с такой энергией, что казалось, будто музыка подчиняется только им.
Остальные девчонки наблюдали с завистью — их уверенность, яркость и открытая радость притягивали взгляд.
За эти полгода Вика и Марина стали настоящими подругами, словно знакомы были с детства: они понимали друг друга без слов,
смеялись над одними шутками, подстраховывали и подбадривали друг друга, поддерживая в каждом решении.
На краю зала, неподалеку от стенки, стояли их мужчины.
Дима, с дерзкой улыбкой на губах, наблюдал за Викой, как за живым огнем. Его взгляд был прикован к ней, а каждая линия её лица,
каждый изгиб тела будто разжигали внутри него ощущение горячего желания. Она была красивой, притягательной,
с игривым блеском в глазах — и этот блеск касался прямо его сердца.
Вика заметила его взгляд и, словно играя с огнем, повернулась к нему.
Её движения стали чуть более манящими, плавными, соблазнительными — она флиртовала открыто, привлекая его внимание.
Дима не отводил глаз: дерзкая улыбка не сходила с лица, в груди накатывало возбуждение, и каждый удар музыки казался эхом их нарастающего притяжения.
Когда песня завершилась, Вика шагнула к нему, игриво манящая.
Она обвила его шею руками, прижавшись лицом к его лицу, и их губы встретились в коротком, но горящем поцелуе.
Дима прижал её за талию, чувствуя тепло её тела, а потом его руки резко спустились ниже, сжимая ягодицы.
Он прошипел ей в ухо, голос его был низким и хриплым:
— Ёжик, что ты творишь?
Вика кокетливо посмотрела ему в глаза, едва заметно улыбнулась и тихо ответила:
— А что?
Дима сжался от напряжения и желания, глаза его загорелись, он еле сдерживал себя:
— Ты... Ты такая... Я не смогу дотерпеть до дома...
Вика прикусила ему мочку уха, дерзко шепнув:
— Дотерпишь... если уж так сильно хочешь.
Он сжал её ещё крепче, чувствовал, как она отвечает на его прикосновения, на её губах играла лёгкая улыбка, глаза сверкали дерзостью и возбуждением.
Их тела словно слились с ритмом музыки и мерцанием света, а воздух вокруг наполнился игрой флирта, притяжения и страсти.
Их жизнь за эти пол года перевернулась на на сто восемьдесят градусов.
Всё стало другим.
Мир вокруг будто сменил краски — вместо серых будней пришло что-то настоящее.
Они гуляли по городу до поздней ночи, болтали о пустяках, смеялись, могли остановиться где-то у реки, просто сидеть и молчать,
глядя, как по воде дрожит отражение огней.
Почти через день Вика оставалась у него — сначала, как она говорила, «просто на ночь», но постепенно в его квартире стало всё больше её вещей:
щётка в стакане у раковины, расчёска на тумбочке, её любимый халат.
А в конце августа она уже окончательно переехала к нему.
Дима предлагал ей это почти сразу — с той безапелляционной прямотой, что была в его натуре:
— Ёжик, ну чего ты? Живи со мной, — говорил он, глядя ей прямо в глаза.
А Вика, хитро щурясь, кокетливо отвечала:
— Рано ещё, Дим...
Он закатывал глаза, хватал её за талию и ворчал, но с улыбкой:
— Ты меня с ума сведёшь, честное слово.
После того как они стали жить вместе, в их отношениях почти ничего не изменилось.
Разве что стали ближе.
Теплее.
Утром она ускользала на занятия в училище.
Дима пропадал в «Олимпе», где ребята решали свои дела, обсуждали планы, держали район.
А вечера...
Вечера были их тихой гаванью.
Иногда они готовили ужин вдвоём — Вика резала овощи, а Дима стоял рядом, обнимая её за талию, прижимаясь щекой к её волосам.
Иногда они валялись на старом диване, смотрели фильмы — Дима специально достал старенький телевизор, чтобы ей было не скучно.
Смех, разговоры, мелкие ссоры из-за ерунды, поцелуи — всё это стало их новой реальностью.
А ночи...
Ночи были другими.
Страстными, искренними, почти безумными. Они тянулись друг к другу, словно боялись потерять даже на мгновение.
Любили так, будто сливались в одно дыхание. Их стоны нередко отзывались эхом в подъезде, но им было плевать — в тот момент существовали только они.
В группировке у Димы всё было относительно спокойно.
После июньской стрелки с «Клинами» обе стороны будто выдохлись.
Крови пролилось слишком много — с обеих сторон хоронили парней.
Некоторые лежали по больницам с переломами и порезами, другие пропали — «забрали» менты, и никто толком не знал, где они.
Затишье повисло над районом, словно тяжёлое облако.
Но никто не верил, что это конец.
Все понимали — перед бурей всегда тишина.
А Змей не остановился.
Он и не думал уходить в тень.
Он следил, ждал, копил силы.
К слову, его более чем устраивало, как изменилась жизнь Вики.
Она была рядом с Димой, ближе некуда.
Раз в месяц она передавала ему короткие сводки — кто где появился, кого «взяли» во Вкладыши, какие новые лица мелькают, о чём говорят на сходках.
Иногда за ней вели наблюдение.
Люди Змея докладывали, что всё вроде бы в порядке, но пару раз упоминали — мол, Вика и Дёготь стали уж слишком близки, слишком влюблённо выглядят.
Змей лишь усмехался.
Она же дочка актрисы.
Театр у неё в крови.
Он не сомневался: когда придёт время, она сделает всё как надо.
Он был уверен в этом.
Фарс!
О , как же он ошибался...
Вика действительно передавала ему сведения.
Но далеко не все.
Многие вещи она просто... прятала.
Стирала из записок, недоговаривала, оттягивала сроки.
И с каждым разом её сердце било сильнее от страха.
Да, она влюбилась.
Не как девчонка , а по-настоящему — до дрожи, до боли, до безумия.
Она любила его запах, его руки, голос, даже его молчание.
Любила, как он закуривал, отводя взгляд, как касался её плеча, как мог обнять, не сказав ни слова.
Любила его опасность, силу, ту животную веру, что рядом с ним она в безопасности.
Но по ночам...
По ночам её мучили кошмары.
Память кусала изнутри.
Она видела лица — сестры, матери...
Вспоминала, кто она.
Для чего всё это началось.
И каждый раз, просыпаясь в холодном поту, она шептала в темноте:
«Ненавижу себя... ненавижу...»
Столько раз она хотела рассказать ему всё.
Сказать правду.
Признаться, что работает на того, кто ему враг.
Но как?
После его слов, сказанных тем вечером:
'' — Главное — преданность. Всё остальное со временем проходит.
Если человек тебе верен, если он рядом — вот это настоящее. Остальное — пыль.''
Эти слова звенели в её голове, как приговор.
Она боялась.
Боялась потерять его.
Боялась за своих родных.
И запуталась — между двух огней, между долгом и любовью.
Жизнь превратилась в паутину, где каждая нить могла оборваться в любую секунду.
Снаружи всё выглядело идеально — счастливая пара, молодость, веселье, новая жизнь.
Но внутри Вики медленно росло что-то тёмное, гнилое, тянущее ко дну.
Она улыбалась, но за каждой улыбкой пряталась бездна.
И где-то, в этой бездне, ждал свой час Змей.
Музыка в ДК гремела, будто сама жизнь била из динамиков.
Дима держал Вику за талию, она — руками за его шею.
Лбы почти соприкасались, губы — тоже.
Смеялись о чём-то, целовались — медленно, чувственно, не замечая никого вокруг.
В этот момент за спиной раздался знакомый голос:
— Ну что, влюблённые, вы, может, уже отлипнете друг от друга, а? — с усмешкой сказал Буйвол, подходя с Маринкой.
Они оба — как солнце и гром.
Буйвол, здоровый, лукавый, с ухмылкой во всё лицо.
Маринка — яркая, с блестящими глазами, пахнущая духами и морозом.
Буйвол обнял их с одной стороны, Маринка с другой, и вот уже четверо стояли, сцепившись, смеясь, будто целая вечность была впереди.
Вика фыркнула, смешно приподняв брови:
— Тебя не поймёшь, Игорь! — съязвила она. — С Маринкой мне часто обниматься нельзя, с Димой — тоже. Может, мне теперь стенку любить?
Все засмеялись.
Маринка даже фыркнула, спрятав улыбку в плечо Вики.
— Викусь, — обняла она подругу крепче, — а как ты смотришь на то, чтоб пойти сейчас ко мне?
Посидим немного, музыку включим... — она не успела договорить, как рядом уже влез Буйвол:
— Доберёмся к батиным запасам!
— Эй! — Марина тут же отстранилась, сверкая глазами. — Ты что, опять? Я думала, ты хоть что-то купил!
Мне он два месяца назад такую взбучку устроил за ту бутылку!
Буйвол закатил глаза, притворно устало:
— Да не успел я, Марин! Да и чего ты орёшь? Я ему потом такой же самогон принёс, один в один!
Скажешь, что я потом донесу — и всё, дело с концом!
Марина посмотрела на него строго, но в глазах блеснул смешок.
— Вот скажи мне, как я только могла с тобой связаться?
Буйвол расправил плечи, усмехнулся:
— Любовь, Марина! Любовь! Заразная штука, я предупреждал! Вот ты и словила мой вирус — теперь мучайся!
Вика прыснула, Дима усмехнулся, качнув головой.
Марина махнула рукой, но улыбка осталась:
— Вик, Дим, ну так что вы? Идёте?
Вика посмотрела на Диму.
Он стоял, опершись плечом о стену, на лице — хитрая полуулыбка.
Взгляд говорил сам за себя — ему хотелось домой.
И явно не чай пить.
Вика усмехнулась в ответ, чуть склонила голову:
— А почему бы и нет? Завтра занятий нет. Можно будет поваляться подольше, — сказала с лукавой интонацией, будто специально, чтобы он понял.
Марина радостно хлопнула её по руке:
— Вот и отлично! — они обнялись снова, смеясь.
Дима и Буйвол глянули друг на друга, синхронно скосив глаза.
— Женщины... — фыркнул Буйвол, театрально вздохнув.
— Странные люди, — добавил Дима. — Но красивые!
И снова все рассмеялись.
В этот момент к ним подошёл Каглай, в своём пальто, растрёпанный, с вечно хитрым взглядом. Он, как всегда, появился откуда-то сбоку, будто вырос из воздуха.
Подойдя, он обнял сразу и Вику, и Маринку, прижимая обеих к себе :
— Так, ну что, красавицы, идём или нет?
— Дааа! — в один голос выкрикнули обе, даже не сговариваясь, и зал снова наполнился смехом.
— Эй, эй, — поднял ладони Каглай. — Только у меня одно условие, — сказал он с таинственным видом.
— Какое? — опять хором, одинаковыми интонациями.
И снова — хохот.
Смех звенел, отскакивал от стен.
Дима с Буйволом качнули головами.
— По-моему, они слишком часто находятся вместе, — заметил Буйвол.
— Сто пудов, — согласился Дима. — Синхрон пошёл.
— Так, всё, — отмахнулся Каглай. — Вы не будете против, если я девчонку одну с собой возьму?
Марина прищурилась, руки на бёдрах.
— Каглай! У меня что, по-твоему, блядюшник дома?
— Да ну тебя, Марин! — возмутился он с улыбкой. — Я ж не трахать её у тебя собрался! Мне просто надо... ну, почву прощупать, понялa?
Проложить маршрут, так сказать.
— А что за девчонка-то хоть ? — спросила Вика, скрестив руки.
Каглай довольно осклабился:
— Людочка! Сладкая, как персик! Уже почти растаяла, но всё никак!
Он развёл руками, добавляя:
— Ну а что, вы все по парам — я один что ли буду сидеть и смотреть на ваши нежности? Я же не святой!
Все заржали.
— Так, — хлопнул ладонью по стене Буйвол, — всё, теряем время! Каглай, давай, хватай свою Людочку и все на выход!
На улице мороз щипал щеки, пар валил изо рта, а снежинки тихо ложились на плечи и волосы.
Снег скрипел под ногами, напоминая, что город уже давно замер в своей зимней тишине,
но вокруг них царила совсем другая атмосфера — смех, шум и яркое тепло компании, будто внутри был свой маленький мир.
Дима шагнул к Вике, его плечо слегка касалось её руки, дыхание уходило клубами пара в мороз.
Он наклонился к её уху и тихо, с хрипотцой, сказал:
— Ёжик... ты с огнём играешь. Что это было в ДК?
Вика усмехнулась, чувствуя, как его голос дрожит от напряжения и эмоций.
— Я... я не знаю... — начала она, но он не дал закончить, шепнув дальше, с лёгкой насмешкой:
— Я же ясно дал понять... хочу тебя прямо сейчас... — он засмеялся, добавив с задором, — от одной этой мысли у меня ебать стояк!
Вика захихикала, наклоняясь чуть ближе:
— Извращенец! — и слегка толкнула его плечом. — Ну ничего страшного, если наберёшься больше азарта и желания на вечер!
Он только усмехнулся, крепко сжимая её руку в своей, глаза горели, и казалось, мороз не касается их совсем.
И вдруг в голову Диме прилетел снежок.
Он резко повернулся, удивлённо хлопнул глазами и увидел Каглая, который стоял чуть в стороне, хитро ухмыляясь, глаза искрились.
— Э, ты чё?! — Дима заорал с весёлым пацанячьим задором, наклоняясь, чтобы схватить снег. — А ну иди сюда!
И тут началась настоящая зимняя возня.
Каглай подпрыгнул, смешно уворачиваясь, снег летел во все стороны. Дима с рычанием гонялся за ним, руки и ноги скользили по снегу,
лица покраснели, дыхание стучало в груди, но смех был громким и заразительным.
Вика и Маринка стояли рядом, держались за руки, смеялись до слёз, а потом, словно сорвавшись с цепи, бросили снежки в них .
Снег летел искрами, с радостью и свободой.
Буйвол, стоявший рядом, тоже не удержался — поднял снежок, прицелился и метнул в Диму. Тот упал на колени, откатываясь в снег,
но тут же вскочил, и началась настоящая метель смеха, криков и шумной зимней игры.
Снег падал на плечи, на волосы, на щеки.
Мороз жёг пальцы и носы, но это казалось лишь фоном, потому что внутри каждого кипело тепло — смех, радость, детская беззаботность.
И казалось, будто весь мир замер на мгновение — только они, их дружба, их счастье и веселье, которое звенело громче любой музыки.
Даже прохожие, мимо которых они проносились, с удивлением и улыбками смотрели на эту яркую, шумную, настоящую маленькую бурю радости.
У Маринки дома стоял уютный полумрак — лампа с абажуром отбрасывала теплое, золотистое свечение, на стенах плясали тени.
Из старенького магнитофона тихо играла музыка — та самая, под которую хотелось смеяться, наливать по чуть-чуть и разговаривать обо всём и ни о чём сразу.
Стол был заставлен закуской — маринованные огурцы, колбаса, хлеб, бутылка самогона, который Буйвол торжественно вытащил из кладовки , заявив:
— Вот! Спаситель настроения!
Вика сидела рядом с Димой — он, откинувшись на спинку стула, обнимал её за плечи, его пальцы лениво скользили по её руке, пока она смеялась над какой-то шуткой.
Буйвол громко спорил с Маринкой о том, какая песня круче. Та била его по плечу полотенцем и хохотала так, что даже Людочка, сидевшая чуть поодаль с Каглаем, прыснула в кулак.
Людочка всё время будто стеснялась — скромная, с лёгкой улыбкой, сидела близко к Каглаю, и, когда он что-то шептал ей на ухо, то краснела, прятала глаза и хихикала.
Каглай выглядел довольным, подмигивал остальным, подливал ей в стакан и шептал:
— Да не бойся, Людка, свой круг, никто тебя тут не съест.
На окнах — кружевные узоры инея, за стеклом — тихо падал снег. Было то редкое ощущение — будто весь мир замер, а здесь,
в этой маленькой квартире, живёт жизнь: молодая, живая, искренняя.
Марина, подперев щёку ладонью, посмотрела на Вику и вдруг сказала:
— Викусь, пойдём, я тебе кое-что скажу.
Вика удивлённо подняла брови, но кивнула.
Девчонки поднялись, и, смеясь, пошли в комнату Маринки.
Марина закрыла за собой дверь и вдруг резко присела на кровать, прикрывая лицо руками.
— Вика, — выдохнула она. — Такое случилось! Такое!
— Да не пугай ты меня! — Вика присела рядом, настороженно глядя на подругу. — Говори уже!
Марина убрала руки, смущённо улыбнулась, глаза заблестели.
— Мне Игорь предложение сделал!
Вика распахнула глаза, потом улыбка сама расползлась по лицу — теплая, искренняя, светлая.
— Да ну, серьёзно? — Она схватила Марину за руки. — Ну и ты что? Согласилась?
Марина засмеялась, сжала ладони Вики.
— Конечно согласилась! Я же... я его люблю, Викусь. Мне с ним хорошо, понимаешь? Даже родители смирились.
Мама сначала говорила, что он не пара, что «грубый, из подворотни», но потом... потом увидела, как он со мной. Он ведь... другой.
Она замолчала, глаза опустились.
— Но я боюсь, — тихо добавила. — Всё, чем он занимается... это серьёзно. Страшно... Я боюсь, что это плохо кончится.
Но... — она глубоко вздохнула. — Но в этом всё и дело. Я же его люблю.
Вика посмотрела на неё долго, словно вглядываясь не в подругу, а в себя.
В её сердце что-то кольнуло — знакомая боль, тревога, тень.
Она вздохнула, провела рукой по волосам Марины.
— Это страшно, да, — сказала она тихо. — И, может, неправильно. Но... если без сердца, то как жить, Марин? Мы ведь не автоматы.
Любовь — она как огонь: может обжечь, а может согреть. Главное — не потеряться в этом. И помнить, кто ты.
Марина смотрела на неё, и глаза у неё блестели. Потом она вдруг обняла Вику — крепко, с теплом.
— Викусь... я тебе так благодарна.
— За что? — Вика растерянно улыбнулась.
Марина чуть отстранилась, но руки не отпустила.
— За то, что ты есть. За то, что ты настоящая. Искренняя. С тобой можно быть собой, не бояться, не притворяться.
И я знаю — ты никогда меня не осудишь.
Вика улыбнулась, но глаза вдруг наполнились слезами.
— И ты, Маринка... спасибо тебе. За то, что ты у меня есть.
Они снова обнялись.
Тепло.
Крепко.
Но внутри Вики всё скручивалось.
Под этой нежностью, под теплом дружбы вдруг ожила холодная, глухая боль.
Стыд.
Тяжёлый, липкий.
Где-то глубоко под рёбрами шевелилось чувство — гадкое, от которого хотелось бежать.
Марина была рядом, смеялась, делилась мечтами, верила ей.
А Вика знала — она скрывает правду.
Правду, которая, если всплывёт, раздавит всё: и доверие, и свет, и любовь, которой её окружили.
Она улыбнулась подруге, но взгляд дрогнул.
Сердце сжалось — будто где-то глубоко в душе пошёл треск по шву.
И в ту минуту, среди смеха и света, Вика вдруг почувствовала — как иногда больно быть тем, кого любят...
Вечер закончился поздно — музыка, смех, разговоры растворились где-то позади, оставив после себя приятное опьянение и ощущение тепла.
Они шли по тихой улице, снег хрустел под ногами, дыхание превращалось в пар, а фонари разливали по снегу золотистый свет.
Когда за ними закрылась дверь квартиры, тишина будто взорвалась — наполненная напряжением, тем самым сладким, между ними.
Вика едва успела снять обувь, как Дима прижал её к стене, руки — крепкие, настойчивые, дыхание горячее.
— Ну наконец-то, — выдохнул он, глухо, с тем самым хрипом, который пробирал её до дрожи.
Он смотрел в упор, близко-близко, будто проглатывал взглядом.
— Ты даже не представляешь, как я ждал, когда останемся одни...
Она рассмеялась, прижимаясь ладонями к его груди.
— Извращенец !
— А ты меня провоцируешь, — он ответил ей низко, почти шепотом, губы касались её щеки.
— Потерпи немного, — выдохнула она, ловко выскользнув из его рук. — Я в душ.
Он хмыкнул, глядя ей вслед, а потом услышал звук воды — ровный, мягкий.
Пар выползал из-под двери.
Вика стояла под душем, закрыв глаза — тёплые струи стекали по коже, смывали усталость, оставляя только тихий трепет внутри.
Дверь тихо скрипнула.
Она обернулась.
В проёме — Дима.
Без слов.
Влажный свет из-под лампы ложился на его обнаженное тело — широкие плечи, сильные руки.
В нём не было ни капли позы — только уверенность и желание быть рядом.
Он подошёл ближе, подвинул шторку, и Вика вздрогнула, когда их взгляды встретились.
В его глазах было что-то не просто страсть — в них горела нежность, желание держать, защищать, не отпускать.
Он вошёл под воду.
Пар густел, обволакивал их, превращая всё вокруг в мираж.
Вика провела пальцами по его щеке, по линии плеча, будто проверяя, не сон ли это.
Дима наклонился, поцеловал её — сначала осторожно, потом сильнее.
Вода стекала по их лицам, по волосам, по телам, сливаясь в одну горячую реку.
Она почувствовала, как его руки медленно скользнули по её спине, как дыхание смешалось с шумом воды.
Всё вокруг исчезло — остались только движения, тепло, касания, тяжёлый пар, запотевшее стекло.
Слов больше не было нужно.
Мир сжался до маленькой ванной, до запаха мыла, до горячей воды, до их дыхания.
Он прижал её к себе, обнял, и Вика закрыла глаза — всё внутри было огнём.
Она чувствовала, как его сердце бьётся рядом, как под кожей будто течёт ток.
И в этом жаре, в этом безмолвии, было всё — страсть, нежность, бесконечность.
Каждое его движение отзывалось в ней током, сводящим с ума, и в этот миг она забыла, где заканчивается боль и начинается счастье.
Хотелось не жить, а просто быть — здесь, в нём, навсегда.
Пар ложился на зеркало, капли скатывались по кафелю, время исчезло.
И если бы кто-то заглянул тогда в ванную, он бы увидел только силуэты — две тени, сплетённые воедино, словно одно дыхание.
Будильник зазвенел в семь утра — коротко, резко, как выстрел.
Дима сразу открыл глаза.
В комнате стоял полумрак — занавеска чуть приоткрыта, и через щель пробивался тонкий луч света. Вика спала рядом, повернувшись к нему лицом.
На щеке легкая тень от пряди волос, дыхание ровное, тихое.
Он задержал взгляд.
Всё внутри сжалось от какой-то теплоты ...
Он медленно наклонился и поцеловал её в щеку, едва касаясь губами.
Вика чуть шевельнулась, но не проснулась.
— Спи, — шепнул он, натягивая штаны.
На кухне Дима налил себе кофе — крепкий, без сахара.
Пар поднимался из кружки, в отражении мутного стекла мелькнул его силуэт — сосредоточенный, будто уже знал: день будет не простой.
Он допил кофе, взял куртку и тихо закрыл за собой дверь.
Олимп жил своей жизнью.
Все уже были на месте — Буйвол, Чёрный,Каглай, и сам Брава, с сигаретой в зубах, с прищуром, который всегда означал, что разговор будет серьёзный.
—Значит так пацаны, — начал он, стряхивая пепел в пепельницу. —Ситуация такова: после той войны всё пошло боком.
Перекрыты пути — нет «товара», нет связи.Часть наших легла, часть разбежалась, а те, кто остались, держатся на соплях.
Он выдохнул дым и ткнул сигаретой в воздух.
— У Клинов та же фигня, но у них есть одно — нити в столице. Через столицу у них идёт и «ширка», и деньги, и поддержка.
А мы стоим на месте, и скоро нас просто сотрут.
Буйвол, массивный, с руками как брёвна, тихо пробурчал:
— Значит, надо восстановить вес. Выйти наверх. К тому, кто может дать канал, крышу или хотя бы нейтралитет.
Брава кивнул.
— Именно. Я тут переговорил с одним знакомым, старым. Когда он восемь лет назад сидел, познакомился там с Костей, по погонялу — Автор.
Сейчас с ним дела крутит, говорит — «Если кто и может помочь — это он». Автор в столице держит сеть. И за словом стоит, и слухом пользуется. Не гнилой.
Каглай поднял глаза:
— А риск?
— Риск всегда есть, — коротко отрезал Брава. — Но другого выхода нет. Кто-то должен ехать.
Он потушил сигарету, шумно выдохнул, и тишина опустилась на зал.
Все переглянулись.
Чёрный, затянувшись, выпустил дым кольцом.
— Диме надо, — сказал он спокойно. — Его знают, ему доверяют. Он слово держит.
И вес у него есть — где скажет, там двери сами откроются.
Брава посмотрел на Диму — пристально, оценивающе.
— Дим, ты что скажешь?
Тот молчал пару секунд, затем кивнул.
— Поеду. Раз надо — поеду. Только когда?
— Да хоть сегодня, — ответил Брава. — Тянуть нельзя. Мою тачку возьмёшь. В столице тебя встретят как положено.
— Понял, — коротко сказал Дима.
— Смотри, — добавил Брава, уже спокойней. — С ним надо грамотно. Он людей чувствует. Лишнего не суетись, но и не прогибайся. Держи ровно, по уму.
— Я знаю, — сказал Дима и встал.
Когда он вышел из Олимпа, снег медленно падал, воздух холодил кожу.
Дима закурил, глубоко вдохнул, глядя на дым, уходящий вверх.
Всё просто: поедет, встретится, решит.
Он выкинул окурок, сел в машину Бравы и завёл мотор.
Колёса хрустнули по снегу.
В квартире стояла зимняя тишина.
Только слабый гул улицы за окном, редкие звуки машин и шум ветра.
Дима стоял посреди комнаты, собирал сумку — бросал туда пару вещей: джинсы, рубашку, документы, пачку денег, аккуратно перевязанную резинкой.
Вика стояла рядом, помогала.
Молча.
Иногда подавала ему что-то — сигареты, ножик в футляре.
Пальцы дрожали, но она старалась не показывать.
— Всё вроде, — тихо сказал он, застёгивая сумку. — Не забыл ничего.
Она кивнула, будто в пустоту.
Потом отвернулась к окну.
И вдруг она — едва заметно — провела рукой по щеке.
Слеза...
Одна, тонкая, прозрачная, как блеск от снега на стекле.
Дима подошёл сзади.
Медленно.
Обнял её, прижал к себе, уткнулся лицом в волосы.
— Ну чего ты, ёжик мой любимый, — сказал он хрипло, почти шёпотом. — Не надо расстраиваться, пожалуйста. Ну надо ехать, понимаешь?
Надо что-то с этим делать.
Вика чуть качнула головой, не оборачиваясь.
— А как же я без тебя? — голос у неё сорвался, стал тихим, хрупким. — Я ведь не смогу спать спокойно, пока ты там. Я волнуюсь...
— Всё будет в порядке, — мягко перебил он. — Я ж ненадолго. Один день всего. Быстро туда — быстро обратно.
Он поцеловал её в макушку, сжал ладонью её руку.
— Слушай, Вкладыши рядом, если что.
Если что-то понадобится — иди к Браве, поняла? Он всё решит.
И Пашка говорил, что к тебе зайдёт. Ты ж ему обещала гитару показать, — усмехнулся он чуть, будто хотел хоть на миг разрядить обстановку.
Вика улыбнулась — сквозь грусть, как будто с усилием.
— Да, обещала...
— Вот. Так что не скучай. И не реви, а то я вернусь, а у тебя глаза красные будут, как у ежика после бани, — поддел он мягко, щекой касаясь её щеки.
Она обернулась, посмотрела на него — взглядом, где было всё: любовь, страх, нежность, тревога.
— Береги себя, ладно? — тихо сказала. — Не геройствуй. Просто... возвращайся.
— Обязательно, — сказал он, глядя прямо в её глаза.
И добавил уже почти шёпотом:
— Куда ж я без тебя, глупышка моя...
Он наклонился, поцеловал её — долго, нежно.
Она прижалась, не отпуская.
Мир будто остановился на этом поцелуе — ни времени, ни звуков, только дыхание двоих.
А потом — тишина, хлопок двери, холодный воздух из подъезда.
Она стояла, глядя в окно, пока машина медленно не свернула за угол.
Только тогда позволила себе ещё одну слезу.
И долго потом стояла у окна, глядя на падающий снег.
Будто он мог сказать, где сейчас Дима...