Глава 15. Скованное дыхание.
Шум музыки откуда-то изнутри глушился тяжёлой стеной.
За дверью было совсем другое — ночь, пар изо рта, шаги по снегу, хриплое дыхание.
Руку с её рта убрали, и Вика, едва успев вдохнуть, резко обернулась.
Перед ней стоял Змей.
Глаза — ледяные, злые, без привычной ухмылки.
Позади — двое его, тени с сигаретами в зубах. От них веяло холодом, пылью, дешёвым спиртом и опасностью.
— Привет, Викуся, — произнёс он мягко, почти ласково.
Но в его голосе не было ни грамма тепла.
Вика машинально отступила, уперлась спиной в кирпичную стену.
Сердце билось где-то в горле, пальцы свело от холода и страха.
— Змей... что ты...
Он подошёл ближе, резко, как хищник, и нож сверкнул у её шеи — тонкая сталь, ледяная, как воздух вокруг.
— Ты что, сука, перепутала что-то? — прошипел он.
Вика замерла. Всё тело оцепенело.
— Я... я не понимаю... — выдавила она.
— А я, знаешь, не люблю, когда мне лапшу на уши вешают, — его слова капали холодом. — Ты что, решила свою игру вести?
Она покачала головой.
— Какую игру?.. О чём ты?.. Я всё тебе передаю, клянусь...
Он усмехнулся — не весело, без улыбки.
— Передаёшь, да? А почему я узнаю от чужих, что Вкладыши уже работают с Автором?
— Я не знала! — почти вскрикнула она. — Клянусь, я ничего не знала!
Змей шагнул вперёд, ухватил её за горло, чуть приподнял, прижимая к стене.
Пальцы давили, но не до боли — ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь главный.
— Не знала... — тихо, с усмешкой. — Ну, значит, будет стимул интересоваться лучше.
Он достал из кармана небольшую шкатулку — старую, с потёртой крышкой, лак треснул по углам.
Вика сразу узнала её.
Мамины вещь.
Шкатулка, что стояла на трюмо с тех пор, как она себя помнит.
Мир будто перевернулся.
Сердце пропустило удар.
Воздух стал густым, как дым.
Он открыл крышку.
Внутри что-то лежало — не нужно было рассматривать, чтобы понять: это не должно быть здесь...
Палец...
Человеческий...Женский палец...
На нём, тонкий блеск кольца — маминого кольца, того самого, которое она никогда не снимала.
Мир вокруг съёжился до этой шкатулки.
Холод ударил в грудь, ноги подкосились.
Её дыхание сбилось, губы побелели.
— Что... — голос вырвался хрипом, почти без звука, — что ты сделал с ней?..
Ответом стал удар — короткий, сухой, по щеке.
— Закрой пасть, — бросил он сквозь зубы, сжимая её горло сильнее. — Пока не поздно.
Глаза Вики расширились — страх смешался с отчаянием.
— Где она?.. — выдохнула она, дрожа. — Где моя мама?..
Змей приблизился вплотную, его дыхание коснулось её кожи.
— Пока жива, — процедил он. — Но если ещё раз услышу, что ты что-то мутишь за моей спиной — не будет ни её, ни твоей малой сучки.
Поняла меня?
Он сжал её подбородок, заставил поднять взгляд.
— Когда следующая поставка? — голос стал ледяным, как клинок у её шеи.
— Завтра... — губы дрожали, — завтра... в восемь утра... старый ангар, на конечной Комсомольской...
Он кивнул.
— Вот так-то раньше надо было.
Наклонился к самому уху — шепнул:
— Ещё одна хуйня — и всё, Викуся. Всё!
Её едва не вывернуло от его близости, тело отозвалось рвотным спазмом.
Он отстранился, убрал нож, и уже почти весело сказал:
— А теперь иди, принцесса. Свадьба ждёт.
Он щёлкнул пальцами — двое позади растворились в темноте.
Змей бросил на неё последний взгляд — долгий, тяжёлый, и исчез за углом.
Вика осталась стоять, прижимаясь к холодной стене.
Она медленно опустилась на корточки, вцепившись в снег, пытаясь вспомнить, как дышать.
Она не могла пошевелиться.
Мир сузился до глухого стука крови в висках и жжения на коже там, где его пальцы давили на горло.
Слёзы катились сами, не спрашивая разрешения.
Не тихо, не красиво — солёные, обжигающие.
От страха.
От боли.
От того, что внутри всё оборвалось.
Она предала.
Сама.
Пусть под давлением, пусть из страха — но предала.
Маму.
Диму.
Себя.
Палец с кольцом всё ещё стоял перед глазами, будто горел в темноте.
Она знала, что если Змей держит её мать — то всё это уже не просто угрозы.
И от этой мысли внутри поднялась мутная волна ужаса.
Тошнота.
Холод.
Вакуум.
Она хотела закричать, но из горла вырвался только сиплый вдох.
Колени дрожали, тело не слушалось.
Казалось, если она сейчас встанет, то рассыплется, как стекло, ударь по нему чуть сильнее.
Но сидеть тоже было нельзя — не здесь, не сейчас.
Вика, дрожа, попыталась подняться.
Пальцы, побелевшие от холода, скользили по стене.
Каждое движение давалось с усилием, будто она поднимала не себя, а целый мир.
Платье прилипло к ногам, туфли вмерзли в снег, руки не чувствовали ничего.
Холод стал частью её — проник в кожу, в кости, в мысли.
Когда, наконец, ей удалось сделать первый шаг, ноги будто были чужими.
Она медленно, с усилием, вернулась к двери, толкнула её — и шум, тепло, запах еды и алкоголя ударили в лицо.
Всё было как прежде.
Свадьба шла своим ходом.
Смех, крики, музыка.
А у неё внутри — пустыня.
Она почти не помнила, как дошла до туалета.
Закрыла дверь, повернула замок, упёрлась руками в раковину.
Она открыла кран и подставила ладони под ледяную воду.
Обдала лицо.
Ещё раз.
Ещё.
Вода стекала по щекам, но не смывала ничего.
Ни вины.
Ни страха.
Ни той мерзкой дрожи, что никак не проходила.
Вика смотрела в зеркало и пыталась понять, что теперь делать.
Змей не шутил.
Если он сказал — значит, всё уже решено.
Завтра утром.
Комсомольская.
Старый ангар.
Дима ничего не подозревает...
И мама... мама, может быть, уже...
Грудь сжало так, что стало больно дышать.
Она схватилась за край раковины, чтобы не упасть.
Слёзы снова подступили, но она заставила себя остановиться.
Сейчас нельзя.
Не время.
Не место.
Она вытерла лицо, провела пальцами по волосам, как могла, привела себя в порядок.
Дыхание выровнялось, взгляд стал холодным.
Почти пустым.
Она знала — придётся выйти. Сделать вид, что всё в порядке. Что ничего не случилось.
Праздник. Свадьба. Люди. Дима.
Он почувствует. Он всегда чувствует.
Но если покажет хоть крупицу страха — всё закончится.
Для всех...
Она подняла голову, посмотрела в зеркало.
И в этот момент на лице мелькнула тень — не слёзы, не боль, а что-то другое.
Маска.
Та, что спасает.
Та, что врёт лучше, чем слова.
Мы так часто надеваем маски, что забываем, ради чего начали.
Одни — чтобы не выдать слабость, другие — чтобы спрятать слишком живое сердце.
Со временем маска перестаёт быть защитой — она становится лицом.
Мы играем роль устойчивости в мире, где выживают не те, кто чувствует,
а те, кто умеет делать вид, что не чувствует вовсе...
И чем дольше живёшь среди отражений,
тем труднее понять — что из тебя настоящее,
а что осталось лишь эхо того, кем ты когда-то был.
Вика глубоко вдохнула, выпрямилась и вытерла руки.
На губах появилась натянутая улыбка — ровно такая, какую нужно показать, чтобы никто ничего не заподозрил.
Она ещё раз посмотрела в зеркало — взгляд стал твёрдым, почти спокойным.
Повернула замок и вышла из туалета.
Из зала доносился шум — смех, свист, гул голосов.
Конкурс всё ещё продолжался: на сцене — Каглай, уже без пиджака, в одной рубашке, раскрасневшийся, с блестящими глазами.
Он, стоя на стуле, пытался исполнить частушку, но запутался в словах, и зал грохнул от смеха.
Брава стоял рядом, пританцовывал, держа ложки, и изображал аккомпанемент, а Чёрный, захмелевший и довольный,
хлопал в ладоши и подбадривал всех:
— Давай, Каглай, не ссы, ты артист, ёпта!
Дима тоже участвовал — в рубашке, распахнутой на груди, с блестящей от пота шеей и счастливой, озорной улыбкой.
Он пытался подхватить ритм, стучал кулаком по столу в такт и хрипло подпевал.
Смех, грохот, звон бокалов.
И Вика, стоя у стены, смотрела на них и вдруг ощутила, как внутри всё странно сжалось.
Да, они были бандитами, они ругались матом, дрались, пили, но... приняли её.
Без осуждения.
Без лишних вопросов.
Просто как свою.
Конкурс подошёл к концу. Каглай, спотыкаясь, спустился со стула, Брава разлил остатки вина прямо по скатерти,
а гости хлопали, кто-то кричал «Браво!».
И тут Дима, раскрасневшийся, весёлый, подошёл к ней.
На лбу блестели капли пота, рубашка прилипла к спине.
Он обнял Вику, притянул к себе и поцеловал в макушку.
— Соскучилась? — спросил с хрипотцой, улыбаясь.
Вика выдавила улыбку:
— Конечно... а как же.
Они прошли к столу, где уже снова наливали.
Праздник жил своей жизнью: тосты, крики «Горько!», звяканье стаканов.
Гости смеялись, кто-то танцевал , кто-то спал, уронив голову на тарелку.
Смех, музыка, перегар, блестящие гирлянды — всё смешалось в пёструю, пьяную картину радости.
Но внутри Вики всё горело.
Не от спиртного — от страха, который она пыталась утопить.
Каждый глоток настойки только сильнее раздувал этот огонь, и она пила, не думая, лишь бы не чувствовать.
Не слышать в голове слова Змея, не видеть ту шкатулку.
Дима заметил — его взгляд стал внимательным, чуть настороженным.
— Ёжик, — сказал он, мягко касаясь её руки, — всё хорошо?
Вика, не отпуская стакан, усмехнулась:
— А чего нет-то? Всё отлично.
Дима хмыкнул, улыбнулся краешком губ:
— Просто ты на настойку эту поднажала. Я уже думаю, кто первым упадёт — ты или Каглай.
Он рассмеялся, Вика тоже засмеялась — звонко, чуть громче, чем нужно, и наклонилась ближе.
— Может, я просто хочу, чтобы у тебя был повод потом воспользоваться мной, — прошептала она ему тихо, почти на ухо.
Дима прищурился, ухмыльнулся, его голос стал ниже:
— Ёжик, ты ещё не поняла, что со словами аккуратнее надо быть? Таких шуток я могу и не пропустить мимо.
— А если я и не хочу, чтобы ты пропускал? — Вика сказала это с улыбкой, почти играючи, но в глубине глаз мелькнула боль — быстрая, как вспышка.
Дима рассмеялся, обнял её, притянул ближе.
— Всё, хорош, малышка. Сначала доживём до конца свадьбы, а потом уже посмотрим, кто кого.
Музыка снова заиграла — весёлая, шумная, с медными трубами.
Тамада крикнула, чтобы все готовились к бросанию букета.
Невеста, смеясь, вышла в центр зала, сняла перчатки, подняла букет над головой.
Девушки собрались за её спиной, визжа и подталкивая друг друга.
— Раз! Два! Три! — крикнула Маринка, и букет, описав дугу в воздухе, упал прямо в руки Вики.
Все загудели, засвистели, кто-то закричал:
— Вот она! Следующая на выданье!
Маринке сняли фату — мать аккуратно, со слезами, свернула её и прижала к груди.
Музыка стала мягче, медленнее.
Буйвол поднял жену на руки, и зал зааплодировал.
Они прошли к двери под крики и смех гостей.
Снег за окном летел крупными хлопьями, отражаясь в огнях гирлянд.
— Счастья вам! Горько! — кричали вслед.
Дверь хлопнула, и их больше не было.
Начиналась их первая ночь — новая жизнь.
А в зале всё ещё гремела музыка, Вика сидела рядом с Димой, слегка пьяная, с розовыми щеками, с усталостью в глазах.
Он держал её за руку — крепко, но нежно.
А она смотрела куда-то в сторону, в огни гирлянд, и думала только о том, что завтра в восемь утра — старый ангар...
И как бы она ни хотела улыбаться, внутри у неё всё тихо ломалось.
Они вернулись поздно.
Город уже спал — редкие машины проносились по заснеженному асфальту, а в окнах домов мерцали одинокие огоньки.
Вика, едва войдя в квартиру, сняла туфли и прошла в комнату.
Мир вокруг плавал, как в тумане — шум в голове, сердце билось неровно.
Дима бросил пиджак на кресло, сказал, что пойдёт в душ, и исчез за дверью ванной.
Вика осталась одна.
Она подошла к окну.
За стеклом — темнота, снег падал лениво, медленно, и казалось, будто каждая снежинка падала прямо ей в грудь.
Мысли, как назло, вернулись.
Мама... где она сейчас? Что с ней?
От этих слов внутри стало холодно.
А Дима...
Он ведь ни о чём не знает.
Он так любит её, верит ей... а она предала...
Пусть не душой — делом.
Пусть вынужденно, но всё равно...
И от этой мысли внутри всё сжалось, как от боли.
Она обхватила себя руками, плечи дрожали.
Тихие, едва слышные слёзы скатились по щекам.
Она даже не заметила, как в комнате стало светлее — Дима вернулся.
Без звука подошёл сзади, и его руки мягко легли ей на талию.
Тёплые ладони — такие сильные, надёжные.
Он прижал её к себе, щекой коснулся её волос.
— Малышка моя, чего ты? — тихо сказал он. — Что с тобой?
Вика попыталась улыбнуться — криво, печально.
— Как ты стал таким? — выдохнула она едва слышно.
— Каким? — спросил он, касаясь губами её щеки.
— Таким... нежным. Любящим. — Она закрыла глаза. — Ты весь день среди грубых людей, среди силы, опасности...
А потом приходишь домой — и просто обнимаешь...
Она чуть дрогнула.
— У меня мурашки каждый раз, когда ты просто держишь меня вот так.
Дима замер, потом повернул её к себе лицом.
— Вика, — сказал он тихо, — я, может, не святой. Много где был, много чего видел. Но знаешь... всё, что у меня есть, — это ты.
Он говорил просто, но в каждом слове чувствовалась правда.
— Семья — это не про удобство, не про красивые слова. Это про то, что, когда всё вокруг рушится, у тебя есть место, где тебя ждут.
И если завтра всё пойдёт к чёрту, я всё равно выберу быть рядом с тобой.
Вика опустила глаза.
Слёзы снова подступили.
— Я не достойна твоей любви, — прошептала она. — Не люби меня так сильно...
Дима улыбнулся, качнул головой.
— Глупышка. Ты просто пьяненькая сейчас.
Он провёл пальцем по её щеке, вытирая слёзы.
— Ты ворвалась в мою жизнь, как свет в комнату, где годами была темнота. Я даже не понял, что живу в полумраке, пока не увидел тебя.
Ты — как мой воздух, Вика. Мой смысл...
Она подняла взгляд — в её глазах отражался он, свет, ночь за окном.
Дима прижал её ближе, чувствуя, как дрожит её дыхание, как бьётся сердце.
Его руки прошли по её спине, касаясь будто случайно, но в каждом движении чувствовалась осторожность, внимание, нежность.
Платье тихо скользнуло вниз, упало к ногам, оставив её беззащитной перед ним — не телом, душой.
Он посмотрел на неё, и в этом взгляде не было похоти. Только восхищение. Только любовь, которую невозможно выразить словами.
— Какая же ты... — он замолчал, — как же ты прекрасна...
Он поцеловал её — сначала легко, едва касаясь, потом глубже, тише, с какой-то бесконечной благодарностью,
будто боялся, что это последняя возможность почувствовать её рядом.
Его дыхание стало тяжелее, но в каждом движении оставалась та же трепетная нежность.
Она отвечала — руками, которые нашли его плечи, его лицо, его сердце.
Он осторожно поднял её на руки и уложил на кровать, словно берёг хрупкий свет в своей ладони.
В комнате внезапно стихли все звуки, оставив лишь мягкий полумрак, в котором они растворялись друг в друге.
Тёплый воздух казался густым, насыщенным только их дыханием, тихим, прерывистым, почти осязаемым.
Он наклонился ближе, губы скользнули по щеке, затем опустились к шее, к ключицам. Каждое прикосновение было осторожным,
бережным, будто он боялся спугнуть её, словно это была редкая птица, которую можно было потерять одним неверным движением.
Она закрыла глаза и на мгновение забыла обо всём: о тревогах, о холоде, о завтрашнем дне, о страхе за маму, о том, что предала Диму.
Осталась только эта нежность — прозрачная, почти нереальная, как тёплый свет свечи в пустой комнате.
— Нежная моя... — прошептал он, его голос дрожал и одновременно был полон уверенности.
— Любимая... — добавил чуть позже, когда их дыхания слились, создавая собственную музыку тишины.
Её руки, обвились вокруг него, прижимаясь так, чтобы удержать хотя бы частичку этого момента.
В этом жесте было всё: страх, облегчение, любовь.
Он провёл пальцами по её волосам, гладил их, шептал тихие слова, непонятные, будто молитву или признание.
Она чувствовала каждое движение, каждое дыхание, как будто они вплетались в ткань её собственного сердца.
Каждое прикосновение согревало, растворяло холод, что зацепился в её костях от страха, от усталости, от напряжения.
И в этом тепле, в этом внимании, в этой простоте — от мягкости его рук, от искренности взгляда — сердце сжималось от боли и радости одновременно.
Больно от осознания, что этот островок покоя — хрупкий, что скоро буря вернётся...
Ангар окутывал густой полумрак, лишь редкие лампы, висевшие на металлических фермах, бросали дрожащие,
прерывистые потоки света на бетонный пол, отражаясь от коробок и металлических конструкций. Воздух был плотным,
с запахом смазки, железа и затхлого пороха, и каждый вдох отдавался тяжёлой тяжестью в груди.
Дима стоял в центре, внимательный и собранный, будто время замедлилось для него. Его глаза скользили по каждому: Брава проверял упаковки,
сжимая коробки до белых костяшек, Черный внимательно осматривал периметр, держа палец на спусковом крючке,
Каглай таскал грузы, неся их с точностью и силой, Буйвол охранял двери, сжимая оружие, готовый в любой момент блокировать вход.
Всё шло ровно, как отлаженный механизм, и даже шум шагов, скрип металла под ногами, казался частью этого порядка.
И вдруг тишину прорезал выстрел.
Один.
Потом второй.
Звук рикошета ударил в уши, заставляя кровь стучать сильнее.
Металл зазвенел, пыль клубами поднялась с пола, каждый угол ангара превратился в возможную угрозу.
Сердце Димы сжалось, но движения остались точными — перекаты, выстрелы, команды к товарищам, контроль над каждым действием.
Пули свистели, ударялись о стены, о ящики, оставляя на металле прожжённые отметины и искры, рвя тишину на клочки.
Внезапно одна из пуль попала в Черного.
Он вскрикнул, тяжёлый звук пронзил ангар, и тело рухнуло на землю, словно его вес увеличился в десятки раз.
Дима дернулся, перекатившись за укрытие, но в следующую секунду почувствовал резкую боль в плече — пуля пробила ткань и оставила жгучий след.
Он стиснул зубы, обжигающая боль пронзила, но его взгляд оставался холодным, сосредоточенным, полный решимости.
Брава мгновенно заметил это, рванул к нему, планируя прикрыть и оттащить за укрытие. Сердце бешено колотилось, адреналин ударял по венам.
Но в тот момент, когда он оказался в полуметре, ещё одна пуля пронзила воздух и ударила прямо в грудь.
Брава медленно опустился на колени, глаза широко раскрыты, дыхание прерывистое, руки судорожно цепляются за пол.
Время вокруг словно замедлилось — крики, выстрелы, взрывы металла — всё слилось в один хаотический гул...
Утро для Вики наступило тихо, но принесло только тревогу.
Она слышала, как дверь с тихим скрипом открылась и закрылась за Димой, слышала его шаги, тихие, уверенные,
как будто он уходит в другую реальность, а она остаётся здесь, в этом странном полумраке.
Она делала вид, что спит, сжав губы, затаив дыхание, ощущая, как каждое его движение отзывается в груди.
Когда дверь закрылась окончательно, тишина повисла тяжёлым облаком, оставив её в одиночестве с собственными мыслями,
пустотой и ощущением, что мир перевернулся.
Она медленно открыла глаза.
Свет мягко проникал в комнату, но вместо покоя он только усилил напряжение. Туман в голове сливался с сердцебиением,
дыхание резало грудь, мысли скакали, переплетаясь и путая всё, что она знала о настоящем и будущем.
Вика чувствовала лёгкое головокружение, как будто сама теряла границы реальности, и с каждой секундой тревога росла.
Она сидела на краю кровати, ноги подкашивались, тело дрожало от внутреннего напряжения. Страх, неведомый и болезненный,
сжимал грудь, вызывая ощущение, что сердце готово вырваться наружу. Каждый шорох, каждый звук за стеной казался предвестником чего-то ужасного.
Она не знала точно, что случилось, но предчувствие опасности было невыносимым: Дима, её Дима, был там, где могла разыграться катастрофа,
а она ничего не могла сделать, кроме как ждать и бояться.
Пальцы её дрожали, руки сжимали одеяло, пытаясь удержать себя хотя бы физически, потому что морально она была уже на грани.
В голове роились образы: он, его лицо, его движения, всё, что ей дорого, и мысль о том, что он может быть в опасности.
Страх сжимал лёгкие, заставлял каждое движение даваться с усилием, а разум метался между надеждой и паникой.
В этот момент резкий, настойчивый звонок в дверь разорвал тишину.
Он звучал так, словно всё пространство вокруг сжалось в одном звуке, пронзая до костей.
Вика подпрыгнула, сердце екнуло, ноги подкашивались, руки дрожали ещё сильнее. Её мысли оборвались,
сознание сжалось до точки — единственное, что существовало, это дверь перед ней.
С трудом поднявшись, она распахнула дверь.
Перед ней стоял Пашка — лицо искажено паникой, глаза широко раскрыты, блестят от слёз, губы дрожат, голос срывается и ломается.
Он выглядел так, будто весь мир рухнул вместе с ним, каждое движение тела напряжено, плечи подняты, дыхание прерывистое.
— Вика... наши говорят... на районе говорят... что наших накрыли! Говорят, что положили! — вырвалось из него сразу, без подготовки, как поток лавы.
Вика почувствовала, как колени подкосились, руки бессильно оперлись о дверной косяк, тело дрожало, а мысли метались в хаотичной панике.
Она едва могла воспринимать слова, потому что внутренний мир сжимался в спазме.
Пашка, словно не замечая её реакции, продолжил:
— Говорят в больничку третью увезли!
Сердце Вики словно остановилось на мгновение.
Дыхание перехватило, кровь застыла в жилах. Она ощущала, как её тело сковывает ледяной панический страх, и каждая клетка кричит о действии,
но ноги не слушаются. Голос внутри молчит, разум не в состоянии сложить события в последовательность, каждая мысль разрывается на куски.
Они мчались по улицам, дыхание Вики срывалось, сердце билось так, что казалось, будто хочет вырваться наружу. Пашка бежал рядом, руки дрожали,
взгляд метался, глаза блестели. Вика, словно сама живая энергия, толкала людей на своём пути, расталкивая случайных прохожих,
которые пытались понять, что происходит.
Регистратура больницы встретила их потоком вопросов и бумажной суеты, но Вика даже не заметила их. Рывком прорвалась вперёд,
почти сбивая с ног медсестру, глаза метались в поисках кабинета и знаков, ведущих к отделению экстренной помощи.
Пашка, дрожа от напряжения, следовал за ней, почти не успевая дышать, руки сжаты в кулаки.
Коридоры больницы были длинными, холодными, наполненными запахом дезинфекции, медицинских приборов и слабого железного привкуса крови.
Лампы давали резкий белый свет, отражаясь от стен и пола, делая пространство почти невыносимо ярким.
Каждый звук — шаги медсестры, стук тележки, приглушённые голоса пациентов — резал нервную систему.
И вдруг, в одной из длинных коридорных арок, они увидели Каглая и Буйвола.
Каглай стоял, плечи напряжены, руки сжаты.
Буйвол сидел на полу, спина прижата к холодной стене, лицо спрятано в ладонях, но даже так можно было увидеть, как дрожат плечи.
Его тихий, почти неслышный плач пробивал сердце Вики насквозь — звук, который невозможно было игнорировать.
— Игорь... — прошептала она, едва в силах выдавить звук из горла, но слова застряли, сердце замерло, дыхание прерывистое.
В этот момент дверь кабинета врача распахнулась.
Дима вышел.
Его торс был голый, плечо перевязано бинтом, кожа блестела от пота, но взгляд — тёмный, хмурый, полный тяжёлой сосредоточенности и подавленной ярости.
Он шагнул в коридор, каждый его шаг был твёрд, уверенный, словно неся на себе груз ответственности за всех.
Пашка застыл, не в силах пошевелиться, глаза вытаращены, рот чуть приоткрыт.
Вика же бросилась к Диме, слёзы хлынули, дрожь пробежала по всему телу.
Она вцепилась в него, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его тепло хоть на мгновение отгоняет страх.
— Чёрного завалили... — прошёл его голос, низкий, ровный, с отчётливой тяжестью и горечью.
Каждое слово падало на Вику как удар, заставляя сердце сжиматься ещё сильнее.
Он посмотрел на Пашку, тёмный взгляд пронзил его, в нём была смесь скорби и решимости:
— Брава... Брава в реанимации... тяжёлый он...