***
— Думаю, тебе стоит найти еще одну модель, — говорит Северин, едва шевеля бледными губами. Он не может шевелиться, пока озорные голубые глаза поглядывают на него из-за перепачканного засохшей краской мольберта.
— Ты больше не хочешь помогать мне? — испуганный голосок Кайи заставляет его вздрогнуть, но он все еще слышит, как кисть оставляет цветные мазки на холсте.
— Думаю, после меня ты должна нарисовать еще кого-нибудь, — исправляется Северин.
В комнате Кайи все завалено картинами, на хаотично стоящих табуретках томятся кисти, где-то лежит одинокая палитра. Пахнет нарисованным летом, спелыми яблоками, кружка чая курится паром, источая запах корицы.
— Зачем мне так поступать? — спрашивает Кайя, делая шаг назад, и критически оглядывает свою работу. Северин вновь вздрагивает. — Это будет несправедливо по отношению к тебе.
Он не повел и мускулом, но медовые глаза печально опустились вниз, стали изучать шнурки на туфлях. Большой черный ком страха в его груди обзавелся когтями и теперь скреб ими по ребрам, словно остро заточенными лезвиями. Толстая золотая рыбка сделала круг по аквариуму, несколько пузырьков всплыли на поверхность. Северин не понимал, как лучшим другом художника может быть такое нелепое, бездеятельное существо, как рыбка. То ли дело кот, ну хотя бы собака! А Кайя как всегда отличилась.
— Ты не должна исчезать так рано, — говорит Северин. Ноги затекли, он поднимается с длинноногого деревянного стула и, повторяя действия рыбки, делает круг по комнате. Подходит к девушке и молча смотрит на холст, словно в зеркало.
— Осталось совсем чуть-чуть, — не обращая внимания на его реплику, бормочет Кайя и вытирает руки о побитый временем фартук.
Протягивает руку к кружке, делает глоток и закашливается, потому что минутой ранее окунула в нее кисть. По поверхности чая расползлись радужные кольца, как бензин в луже. Северин забирает у нее кружку и выливает его содержимое в горшок фикуса. Ему кажется, что фикус тяжко вздыхает.
— Неужели ты не хочешь написать еще больше картин? — спрашивает он.
Кайя качает головой, несколько пшеничных прядок выбиваются из пучка на ее голове. Губы расплываются в нежной улыбке.
— Мне бы хотелось, чтобы твой портрет был последней моей работой.
— Тогда ты могла бы заняться чем-то другим. В мире множество возможностей! Скульптура, литература, лепка из глины...
— Я не имею права и желания отбирать у людей их минуты жизни. Возможно, если я займусь скульптурой, то истинному скульптору останется жить на два произведения искусства меньше!
— Зато у тебя будет еще несколько лет! — Северин не заметил, как произнес давно нашептываемые комком страха слова. В ужасе он прикладывает к горящей от стыда щеке ладонь. Чувство такое, будто ему отвесили хлесткую пощечину.
— Правильно, что ты стыдишься, — говорит Кайя и вновь берет в руку кисть. — В тебе говорит страх, а ему нельзя давать волю. Иначе вся жизнь превратится в кошмар, а ты — в параноика.
— Сколько еще осталось? — шепчет Северин. Виновато потупив глаза в пол, он ждет ответа.
— Минут двадцать — тридцать.
Он тяжело опускается на стул, на котором систематически сидит по нескольку часов в день вот уже год, притворяясь статуей, "неподвижной и прекрасной", как говорит Кайя. Она всегда читала его, точно открытую книгу, и даже могла оставлять на полях пометки неверным, кривоватым, но все равно привлекательным почерком. "Не опаздывай", — писала она, потому что Северин любил понежиться в постели лишнюю парочку минут. "Смотри по утрам прогноз погоды", — напоминала Кайя, потому что он любил играть на гитаре в парках или у кафе и даже не удосуживался взять зонтик. А Северин любовно оглядывал эти пометки и следовал им, слепо и безоговорочно.
— Ты могла бы научиться петь, — не унимается он и продолжает говорить. — Мой голос никуда не годится, зато твой похож на шум горного ручья, такой же мелодичный и звонкий.
— Готово! — восклицает Кайя, мысленно отвергая предложение друга. — Посмотри, Север! — она как всегда сокращает один слог его имени.
Парень на негнущихся ногах приближается к мольберту и с ужасом видит свое лицо, улыбающееся, практически смеющееся, глаза окаймляют лучики морщинок, придавая им счастливое выражение. Северин искренне надеется, что другой он радуется чему-то иному, нежели скорому исчезновению Кайи.
— Ты права, это несправедливо по отношению ко мне, — хрипит Северин. — Я не могу жить дальше, зная, что последним был мой портрет.
Кайя удивленно смотрит на друга, ей непонятна его печаль. У него ведь останутся нарисованные ею картины и даже тот маленький автопортрет, что она подарила ему пару дней назад.
Теперь в комнате пахнет нарисованным одеколоном, которым пользуется Северин. Кайя улыбается.
— Вечность — это, наверное, долго, — бормочет она. — Надеюсь, мои работы позволят мне узнать, так ли это.
— Кайя...
— Отвернись. Тебе будет плохо.
Девушка произносит эти слова с глубочайшей заботой, ласково прикасается к щеке Северина и оставляет на другой теплый, мягкий поцелуй. С тяжелым сердцем он поворачивается к ней спиной, когда она отступает.
На коже все еще ощущаются губы Кайи, в груди щемит от звучания ее голоса. Черный, как балахон Смерти, страх мечется внутри, ища выход, но парень посадил его на цепь, крепкой рукой сжав другой ее конец. В такой момент он не мог потерять контроль.
Легкий порыв ветра проносится по комнате, хотя все оконные створки плотно сомкнуты.
Северин слышит, как далекий голос у самого его уха шепчет: "У нас впереди вечность".
Кайя была права. Ему действительно стало очень плохо.