54 года

Раньше ступеньки лестницы скрипели минуя года – все протяжнее и отчетливее, теперь же время заторопилось, побежало, в жадности не желая упустить и один только день. Под ногами иссохшего старика они – слабые и покрытые трещинами – проваливаются как в протухшее болото. Каждый раз, поднимаясь в свою спальню и прислушиваясь к скрипу прогибающихся досок, старик все силился вспомнить, в каком его возрасте ступеньки лестницы стали столь же часто ворчать, как и он сам.
Иногда колени болели так, словно кости осыпаются песком, а оттого в ушах нарастал протяжный, впивающийся в сознание гул, как голодная пиявка высасывающая оставшуюся кровь старика. Тогда безуспешно приходилось искать в себе силы, чтобы не проливать слезы как беспомощная старуха, но еще ни разу не получалось взять вверх над воплем, поднимаемым ногами. С болью являлось навязчивое желание, чтобы этот дряхлый, изъеденый термитами дом, рухнул прямо сейчас одновременно с потолком и стенами, а лучше вместе с небом и похоронил бы живьем, сам избавившись от страданий. И не нужно ничего рыть во дворе! Мечты о могиле становятся похожи на желание побыстрее лечь в постель. Но и ночью все хуже. Иногда колени ноют сильнее чем днем, а еще бессонница. Тогда темные часы становятся новым палачом, а кровать из подобия тихой могилы превращается в завывающий в щелях беспокойный склеп.Роют и роют за окном всю ночь. Когда же раскопают?! Для одинокого старика дом очень большой. Вдвое уменьшить – и этого более чем достаточно. По лестнице верх, потом на другую сторону дома до спальни; от двери спальни до кровати, а ведь ее еще надо обогнуть – такова привычка: спать ближе к окну. Для больных ног это слишком много шагов – настоящее испытание. Когда же это закончится?! Вот бы сейчас какая из старых прогнивших половиц скрипнув переломилась пополам, и упасть бы на первый этаж чтобы насмерть, а лучше сразу под землю с головой.– Вот теперь какие мысли меня увлекают, – заметив, медленно проговорил старик, хватаясь рукой за стену и не спешно перебирая ногами. Чем медленнее, тем меньше боли, зато она растягивается как прилипшая жвачка. – Было бы хорошо так упасть, – мечтал он вслух, – чтобы сразу под землю.Сейчас луна полная – на небе так чисто, что становилось не по себе. Можно идти и без свечи. В доме давно – много уже лет – нет электричества. Осталось немного – мимо двери спальни покойной жены, а за ней уже его – самая просторная комната в доме.– Ты решил сегодня не заходить ко мне? – миновав дверь, раздался из спальни жены ее голос.Старик остановился – поморщился. Упираясь рукой о стену, устало сгорбился над полом.– Разве не вчера я был у тебя? – прохрипел он. – Теперь ты меня совсем за дурака держишь?! – Хотелось побыстрее избавить колени от тяжести своего сухого тела.– Тебе уже не следует полагаться на свою память, – продолжал приглушенный закрытой дверью молодой, гладкий женский голос. – Разве я тебя когда-то обманывала?Старик опять пригнулся, поморщился, тяжело опустил подбородок, но с места не сдвинулся.– Так ты зайдешь ко мне?– А куда я денусь! – проворчал старик и развернулся обратно.Эта маленькая комната как обычно темная, но единственное окно всегда впускает ровно столько света с вечернего неба, чтобы можно было отчетливо различать силуэты и далеко не громоздких предметов, не говоря уже о кровати жены в углу и рядом стоящего столика, на котором продолжает лежать покрытая пылью одна из ее немногих книг, когда-то принесенных из родительского дома, а также механические часы, давно уже остановившиеся в ходу. Около шкаф, а напротив окна, в комнате маленькой, низкого роста девушки, стояло ее большое кресло. Жена, если домашние хлопоты были успешно окончены, всякий раз расстроенная побоями, вечерами утешалась книгой сидя в этом кресле, а если и читать уже не могла, то просто смотрела в окно и о чем-то думала, вероятно горько сожалея.Иногда, когда ей не спалось, она и среди ночи садилась в него и куда-то смотрела. О чем думала, может мечтала жена, теперешнему старику никогда не было известно, потому как это совсем не интересовала его. Он даже название книги, оставленной на столике со дня смерти супруги так и не посмотрел, хотя-бы ради малейшего любопытства. Так и пылится она вместе с часами уже как пятьдесят четыре года, впрочем, как и все в этом доме вместе с больным стариком продолжает покрываться серым слоем забытия. Слева от двери располагался маленький диванчик, на который старик усаживался всякий раз, когда по «предложению» вечно молодой жены заходил в ее комнату. Хоть он ее и не видел из-за широкой и высокой спинки кресла, но был абсолютно уверен, что и сейчас она такая же, как в день смерти.– По-моему ты стала дурить меня, – проворчал старик, с болью в ногах опускаясь на диван. – Ну правильно! Теперь ведь твоя очередь.– Прекращай! Тебе известно, что это не так.– Только это уже затянулось, – не слушая жену сказал он. – Я уже отдал свое. А еще эти боли.., – начал тереть он свое колено. – Быстрее бы раскопали, – говорил старик тряся головой. – Я все на дом надеялся, да подводит меня. Теперь уже не надеюсь. Скоро они?– Ты у меня спрашиваешь? – раздраженно ответила жена. – Мне то откуда это известно?– Ну ты же оттуда! – злясь выкрикнул старик. Боль обостряет раздражение, что самому от себя становится противно.– Оттуда! – ухватилась она. – Сам то понял, что сказал?– Мне вообще все равно. Есть там что-то, или нет. Подохла ты тогда окончательно или призраком все ходишь за мной, чтобы ворошить прошлое, – брызгался он слюной. – Было бы чего добиваться! Не вернуть уже. Дай мне умереть спокойно. Я свое заплатил... одиночеством. Еще эти колени.., – все потирал он рукой.– Ты все думаешь, что я тебе мщу. Какой же ты.., – как расстроенно говорила она. – Все по себе, да по себе меришь.– Я пошел, – стал подниматься старик. – Нечего мне тебе сказать. И приходишь ты зря! Все одно и тоже, как эта боль, как эта лестница, как эти ночи.., – говорил он словно только к себе обращаясь.– Ты мог и не заходить.– Знаю, – и закрыл дверь.Сколько времени – не известно. Не было привычки как жена держать часы у кровати – они только раздражают. Но что поздно, это точно – самая что ни на есть глубокая ночь. Да и рыть они начинают, когда сами сверчки уже засыпают.Не от звуков двух лопат проснулся он, а от ноющей боли в коленях, все чаще и мучительнее беспокоящие его. Становилось до дрожи жутко, когда старик вот так просыпался из-за ног посреди ночи и понимал, что неделю назад боли то были заметно слабее. Что же будет дальше? В один день он просто не сможет встать, а колени будут все сильнее и протяжнее ныть.– Только не такая! – боялся он. – В таком случае, даже этой коротконогой доске позавидуешь, – проговорил он и до того испугался, что чуть не спрятал голову под одеялом. Старик посмотрел на дверь. Нет, она никогда не выходит из комнаты. Быстрее бы уже! Быстрее!– И что же они там так долго копаются! – проворчал он. – Сколько же можно рыть! – и не смотря на осыпающиеся колени, начал медленно подниматься с кровати.Вставая на ноги, он зажмурил от боли глаза. В другие ночи колени так еще не болели. Не просовывая стопы в подобие тапочек, медленными шагами, почти не отрывая пятки от грязного пола, он зашаркал ногами к окну.За стеклом сплошное царство теней. Почти ничего не видно, кроме блеклой, косой полосы от далекой луны. Вдали много деревьев, и под одним из них – должно быть – роют. Старик открыл окно. Роют как ни в чем ни бывало.– Эй! – крикнул он. – Вы скоро там? – но никто не ответил; и лопаты перестали шуршать о землю.– Сколько можно уже? – продолжал старик. – Раньше я бы и один за пару часов справился! Что за люди теперь, – процедил он.Старик уже собирался закрыть окно, как ему ответили.– Если сейчас спуститесь, то можно уже ложиться.– Что? – развернулся он обратно; его голос переполняло возмущение. – Да кто же так быстро решается на такое? Вы совсем там с ума посходили? Завтра спущусь, – через несколько секунд добавил он, не без грустной интонации.– Нет, завтра будем еще копать.– Ты.., – захлебнулся старик в своем негодовании. – Сам ложись туда, сукин ты сын! – крикнул он в сторону деревьев, в темени ночи которых не видно, и закрыв окно, лег спать, но уже не заснул. До рассвета он слушал, как две лопаты роют яму.Несколькими днями позже, теплым солнечным днем, старик вышел на крыльцо дома и сев на старую низкую скамейку тут же пожалел, потому как колени задрались кверху, а значит предстоит не малое пережить, чтобы встать на ноги. Но ничего теперь не остается, как сидеть, а сидеть на скамейке придется дольше желаемого.За все это время, по старческой неосмотрительности затянувшееся из-за боязни перед сильной болью, он успел передумать многое, то есть вспомнить о двух назойливых вещах, которые больше всего его раздражают, конечно же за исключением поглощающей боли в коленях.Первое – это одиночество, к которому – как оказалось – окончательно привыкнуть невозможно, как бы не углублялся возраст. Кажется, это чувство с годами даже обостряется. В свое время, для старика было большим открытием, когда он понял, что и на склоне лет можно ощущать себя одиноким и от этого горько тосковать.Второе, что не отпуская десятилетиями нарастающе продолжало раздражать его – это жена, которая, по мнению старика, в его же одиночестве и виновата. И когда он о ней думал, то не вспоминал в качестве призрака, «или кто она теперь там такая». Вспоминал – а тем раздражался – он о ней, что не появись эта девушка в его жизни, возможно все сложилось по другому. Может он бы встретил другую женщину, гораздо интереснее и привлекательнее этой. Возможно, он бы нашел из тех, у которой ноги подлиннее, а бюст пошире, да бедра рельефнее, а не эту «плоскую доску, которая только читала и хрен его знает о чем думала, да кроме как пожрать приготовить и прибраться ничего не умела».– С тобой даже в постели проблемно было! – поднял он голову к окну бывшей спальни жены. – До тебя у меня столько было... И из всех них ты оказалась самая никчемная!От раздражения, которое вспыхивало в нем при воспоминании о жене, он, забывшись, дернулся чтобы встать. Два хруста и боль под самое горло. – Вот видишь, что ты натворила! – взревел он страдальчески. – А еще мстить мне собираешься. Ты и на том свете тупая некуда, идиотка! Так и сидел он, пока тело не стало затекать, а унявшаяся боль прибавила смелости на следующую попытку встать.Пятьдесят четыре года назад, в этом же самом двухэтажном доме, жила не счастливая молодая пара, состоявшая из кроткого характером девушки, пятьдесят четыре года назад умершей, и молодого парня, которого через пятьдесят четыре года после ее смерти будут невыносимо мучить колени. Парень постарел и ему сейчас восемьдесят четыре, а девушка все такая же молодая, милая, но не очень симпатичная лицом, ожидающая своего мужа в один и тот же день недели в своей когда-то спальне, в которую в последний месяц жизни пришлось ей перебраться. До этого комната служила девушке для уединения – в кресле напротив окна с книгой в руках и со слезами на лице.Появляться в спальне на своей любимом кресле она стала года три назад, и причин, почему именно тогда, а не раньше, не сыскать. Зато смерти ее причина очень даже основательная. Бедная девушка через несколько месяцев супружеской жизни выглядела уже совсем забитой и несчастной. Жалея о своей выборе невесты, муж ее стал терроризировать буквально по любому малейшему поводу, не без рукоприкладства. По дому девушка делала все хорошо, как самая настоящая опытная домохозяйка, только скована она была во всякий час, особенно ночной, что совсем раздражало ее мужа. Также она маленько была неуклюжа и некоторые вещи – при готовки, или уборки – случайно падали у нее из рук, что служило поводом для супруга, третирующим свою жену – обязательно с рукоприкладством.Одним весенним утром в доме послышался сильный грохот, и муж, словно обрадовавшись, что в начале дня можно выместить свою желчную злобу, отнюдь не в девушке имеющую причину, подхватил ремень и выбежал из комнаты.Внизу, у лестницы, скрючившись в теле неподвижно лежала его жена. Неся перед собой какую-то коробку на выброс, несчастная оступилась на самом верху крутых ступенек и упала вниз, сильно повредив позвоночник. Не двигаясь, она лежала боком и в страхе смотрела в стену перед собой. Первым делом она даже не подумала, какую серьезную травму могла получить при падении. Перед ее глазами возник страшный образ мужа с ремнем в руке, чего она с содроганием ожидала, неподвижно лежа на полу и всматриваясь круглыми глазами в плинтус.Услышав, как медленно, с садисткой наклонность, он спускается к ней вниз, девушка зажмурила глаза, успокаивая себя, что скоро все пройдет. Муж, с ремнем в руке и улыбкой на лице, припустился к лежащей на полу жене и сказал:– Ну что валяешься? Вставай. Никакой пользы от тебя. Хоть душу отведу на тебе этим, – не скрывая, приподнял он ремень.Девушка попробовала встать, но боль пронеслась по всему телу.– Ай! А-а-а, – зажмурилась она. – Кажется не могу, – сказала она, как извиняясь.– Ну я же тебе муж, – ухмылялся он. – Должен помогать. – И схватившись за руку, быстро поднимаясь дернул ее, немного сдвинув с места. Девушка громко вскрикнула и потеряла сознание.Он успел выпить две чашки чая, прежде чем жена пришла в сознание. Услышав ее стоны, он вышел к ней, лежащей, в коридор. Бросив взгляд на него, она испуганно спросила:– Ты скорую вызвал?– Нет, – презрительно ответил он.– Пожалуйста, вызови скорую.– Нет, не буду, – холодом повеяло от него.Девушка подняла тревожные глаза, посмотрела в его лицо и все поняв, заплакала.– Я уеду, – опустился он к ее голове. – Дня на три. Ты понимаешь, что для тебя же будет лучше, если ты побыстрее сдохнешь?– Пожалуйста.., – плакала девушка.– Через три дня я приеду, тогда и позвоню в скорую, чтобы установили твою смерть и увезли труп. Как тебе такое?– Пожалуйста.., – просила несчастная. – Не надо, я тебя очень прошу... Только не так. Прошу, только не так. Умоляю...Прислушиваясь к дрожащему голосу супруги и вероятно получая от ее боли удовольствие, он так и не услышав ее, спокойно покинул содрогаемый плачем и мольбой дом.Как и обещал, муж вернулся к жене через три дня, и застав труп девушки на том же месте, не мгновения не посочувствовав и совсем не сожаления о своем преступном поступке, с чудовищным хладнокровием набрал номер скорой помощь.– Дела-а-а, – протянул старик, вспомнив тот день. – Да, чего только не сделаешь по молодости, – без всякого раскаяния сказал он. – А что теперь? Ты сдохла и ничего не вернуть, – посмотрел он в окно бывшей спальни жены. – И что ходишь тут, тревожишь понапрасну?.. Не пойму.– Пойду посмотрю, женушка, как там они раскопали, – сказал он, раскачиваясь на скамейки, чтобы рывком встать. Хватаясь руками за все подряд, жмурясь и скрипя голосом, старик кое-как поднялся.– Только бы осталось сил вернуться, – проговорил он и пошел медленно, шаркая пятками – за дом, в давно поросший травой сад, когда-то бывший огородом.Раз чуть не упав, зацепившись ногой о камень, а другой, на полпути оступившись в маленькую яму, старик уже серьезно пожалел о задуманном и весь трясся, опасаясь за свои кости – как бы не упасть и чего не сломать. А колени все ноют. Все равно надо посмотреть как продвигаются там работы. Другого шанса может и не быть. Ноги все хуже и хуже, будто каждую ночь между коленными суставами подсыпают измельченное стекло, которое потом трется между костями.– И за что же мне такое наказание? – вздыхая спрашивал старик, продвигаясь к деревьям. С тревожным выражением, чуть ли не ужасом на лице, он припал к первому попавшемуся дереву, обняв его трясущимися руками. Теперь затея посмотреть, на сколько выкопали яму, казалась ему крайне неудачной. Старик серьезно боялся уже не вернуться обратно, и не потому, что не дойдет из-за боли, а потому что боялся этой поросшей травы, под которой лежало бесчисленное количество различных ловушек для его ног в виде палок, камней и ям. Идти обратно было страшно, потому что очень беспокоился за свои слабые кости.– А ведь жить то как хочется! – понял он. – Не смотря на боль то, как хочется жить.– Ладно, – через минуту сказал старик. – Посмотрим, как тут поработали, – и отпрянув от дерева, стал оглядывать округу, преимущественно присматриваясь к почве под остальными деревьями.Брови наползали на глаза, а рот в углах пригибался вниз, образуя старческую недовольную гримасу. Никакой ямы не было, даже чего-нибудь приблизительно похожего на нее. Никто и раз черенком не ударил здесь о землю!– Тьфу ты, сука! – как сплевывая проревел старик. – Обманула, паскуда! Видно, не такая она и тупая была, – сказал он и обернулся назад. Возвращаться ступая по этой траве было до сих пор страшно, но злость заслонила опасение за свои старые кости и он пошел обратно, постоянно повторяя: – Я тебе скажу... Я тебе все скажу... Где мой ремень? Ремень достану...С начала дня рассердившийся, старик не утерял свой желчный пыл до самого вечера, когда наконец пошел наверх – в свою спальню, но прежде прихватил с собой тот самый ремень, который долго искал, не смотря на то, что поиск его из-за лишних движений только усиливал ноющую боль, да и при том защемило в спине.Колени как шуршат – гулом слышен скрежет суставов. Ступеньки прогибаются и скрипят, завывая в засыпающем доме.– Эй, ты там? – крикнул он, поднявшись по лестнице и ухватившись рукой о стену. – Жена, у меня для тебя подарок по давней нашей... нашей супружеской жизни! – сыпал он желчью, потихоньку продвигаясь к спальне жены.Старик как ввалился в дверь, запнулся о порог и чуть не упал. Оглядел комнату, как всегда это делал, оказавшись в ней. – Ты тут? – уже не громко произнес он и в насмешку добавил: – Милая женушка.Он направился к креслу, до которого было не более шести его старческих шагов и схватившись за спинку рукой, опираясь на нее, посмотрел в него – пустое.– Ах ты сука! – выкрикнул он и стал бить ремнем по подлокотникам, спинке, сидению – сначала со злостью, потом как с отчаянием, а в конце, пару раз замахиваясь, в слезах и с завывающим скрежетом в голосе. Задыхаясь от усилий и горькой обиды за себя, старик отпрянул назад на несколько шагов и сел на запыленную кровать, прикрыв рукой мокрые глаза.– Зачем так? Так то зачем? – шептал он, опустив голову, но через несколько минут успокоился, встал, бросил ремень на сидение кресла и пошел к себе в спальню без надежды сегодня заснуть.Лежа в кровате под одеялом, старик только смотрел в черный потолок, даже не пытаясь заснуть. Он все ждал, а как только услышал первый шорох проникающего в землю черенка, почти что подскочил, но вспомнив про колени, стал сползать медленно, а к окну продвигаться еще более осторожно.– Это как понимать? – открыв створку, первым делом выкрикнул он в ночную темень, но не услышав ответа, продолжил: – Я сегодня был там, и никакой ямы там нет! – выплевывая кричал он. – Это она вас подговорила?Кромешная тишина. Даже сверчки прислушались.– Спускайтесь сейчас и сможете лечь, – раздался ответ.– Ты меня не проведешь, сукин ты сын! – и прежде чем закрыть окно, добавил: – Передай этой, что как увижу, с лестницы спущу, паскуду!В приступе очередной злобы, шаркая голыми пятками по грязному полу, которой не был мыт годами, старик направился из спальни в бывшую комнату жены. Толкнув дверь, сказал:– Ты здесь.., – хотел выругаться, но передумал, – милая женушка?Подойдя к креслу и посмотрев в него, старик снова обнаружил его пустым. Ремень все также лежал на нем, концом своим свесившись до пола.В пасмурный безветренный день, старик, запертый в своем доме и мучимый двумя раздражающими его мыслями помимо боли в ногах, неожиданно понял, что не знает не только какой сегодня день недели и даже месяц точно сказать не может, но и совершенно не был в курсе, какой сейчас год и сколько ему лет.На почту старик не ездил, всю свою пенсию оставив органам опеки. Продукты приносит ему одна из их сотрудниц, которая сильно раздражала его одним только лицом, а потому всякий раз старался ее быстрее выпроводить, ворча и частенько посылая женщину в какие угодно стороны очень неприличными словами.Такому неожиданному открытию послужило желание узнать, когда может появится жена в своей комнате. Он знал – она приходит раз в неделю в определенный день, но снова до него дошло, что даже зная какой сегодня день недели, старик не был в курсе, каким именно является жена. Потом он пытался вспомнить, сколько дней прошло начиная с ее последнего визита, но даже приблизительно не мог сказать. Только ему покажется, что это было дня четыре или три назад, как тут же закрадывалось ощущение, что супруга приходила вчера.– О чем же говорили? – спросил себя, но и этого вспомнить не в силах.– О чем! О чем! – раздражался он. – Всегда одно и тоже, вот о чем, – и в целом был прав.– А одно и тоже – это о чем? – и на этот раз память его подвела.Зато старик прекрасно помнил, кто виноват в его одиночестве, и даже не важно, о чем они говорят в ее спальне. Одно верно – мысль о жене и ее спальне раздражает, а значит она и после смерти несправедливо достает его и мешает спокойно закончить свои дни.– Плоская сука! – проворчал он и поднялся наконец на ноги. Уже почти темно, а значит пора в спальню.Услышав первый скрип ступеней лестницы, старик стал вспоминать, как давно они стали так глубоко прогибаться и так противно скрежетать, словно повторяя за коленями. Мысль о коленках прибавила боли. Продолжая подниматься, он старался перестать думать о них, и между тем стал двигать ногами медленнее. На ум пришло утро пятидесяти четырехлетней давности. Он, с ремнем в руке выбигает к лестнице и видит внизу лежачую в скрюченном, изогнутом положении жену. Ему даже представился ее испуганный взгляд, когда она, не двигаясь, пыталась им попросить прощение за шум.Старик затрясся, живот и грудь запрыгали, а сам он согнулся. На изрезаном морщинами лице вытянулись губы, обнажив черно-желтые зубы. Как не раз и раньше, ему все это снова показалось очень смешным – вид лежащей жены на полу с умоляющим взглядом. Старик захохотал, как хохотал вспоминая об этом все пятьдесят четыре года. На глазах выступили слезы, а скулы уже начали от напряжения болеть.Его повело вбок и назад, и смех оборвался испугом за свои старые кости, потому как неумолимо стал падать назад. В последний момент ему удалось зацепиться за перила двумя руками, но ноги все же сорвались со ступеньки, на последующих не сильно ударившись голенями. Старик закричал, но больше от страха за себя, чем от боли. И повиснув на перилах лестницы, вытянувшись на ней, он с пол минуты продолжал кричать, уже сам не понимая от чего.Завывая, кряхтя и ругаясь, старик медленно поднялся на ноги, а добравшись до верха лестницы, сильно нахмурился смутившись своей же трусости. За все восемьдесят четыре года он никогда и представить не мог, а уж тем более признать, что очень труслив и похоже – стал понимать он – так было всегда.– Прочь! Прочь! – злился он на мысль. «Не хватала еще и этому омрачить мою старость!» – проговорил он про себя. Скорее бы уже!Хватаясь за стену, старик направился к своей спальне, но резко встал – как две огромные иглы впились в его колени. Он поднял голову, словно молясь о скором избавлении. Боль подкатила к горлу металлическим, со ржавчиной вкусом. Старик весь задрожал – и двигаться было страшно.«Трус!»– Прочь! Прочь! – сказал он вновь и постарался сдвинуться. Боль отходит – немного легче. Старик зашаркал к своей спальне опустив голову и не сводя глаз с колен, которые, казалось, вот-вот рассыпятся. Он не заметил, но слезы выкатились из его тусклых глаз.– Так ты сегодня не зайдешь? – раздался голос жены из ее комнаты, когда старик уже миновал ее дверь.– О-о, – взвыл он. – Только не сейчас. Приходишь, когда не надо. Всегда ты была не к месту! – крикнул он в раздражении.– Ты же хотел поговорить. Уже забыл?– Ах точно, – тихо проговорил он и вспомнил: – Ремень!И только открыв дверь, снова повторил зло усмехаясь:– Ремень! Милая, ты видела мой подарок? В знак примирения в небольшой ссоре! Ха-ха-ха! – смеясь уселся он на диван; старик делал вид, что ноги его не болят. – Помнишь ведь, как развлекались с ним вдвоем, – не услышав голоса жены, продолжил он. – Как ты ныла, умоляла, помнишь? Эх, – вздохнул он. – Жаль, что ты рано сдохла, я бы что-нибудь еще придумал. Что ты молчишь? Неприятно вспоминать, да? Ха! – поддался он вперед. – Смотри как выходит! И после смерти тебе приходится вспоминать об этом. Ха! Ну и дела, правда? Знал бы, что так выйдет, отрывался бы по полной! Эй! А ты здесь? – растерялся он.– Да, я слушаю тебя. Ты это мне хотел сказать?– Не помню, – натирал он рукой коленку. – Да... Нет! А! – вспомнил он. – Ты, паскуда, меня обманула! Я проверил. Никакой там могилы для меня не роют! Где мой ремень? – стал оглядываться он по сторонам, действительно думая найти сейчас его и принятся за старое, но через секунду успокоился, и дрожа телом облокотился обратно на диван. «Ну этих покойников! – подумал он. – Вдруг не мерещится мне, а правда она.» «Трус!» – тут же всплыла мысль.– Прочь, – прошептал он себе под нос.– Тебе и так постоянно предлагают спуститься и лечь.– Ночью! Такие дела так не решают! Надо хотя-бы за день. Сукин сын! – вспомнил он голос, отвечающий ему со стороны деревьев. – Отстаньте уже от меня! – взревел старик. – Дайте умереть спокойно! Вот что тебе там не сидится? Все приходишь ко мне...– Так это ты не успокоишься, – спокойным, гладки голосом говорила девушка.– Я? Это я к тебе что-ли хожу? Могилу себе я по ночам рою?– Это же ты меня постоянно зовешь, вот я к тебе и хожу, а что там с могилой, не знаю. Ты у них спроси. Все равно по ночам не спишь.– Я зову!., – побрызгал слюной старик.– Прихожу я к тебе каждую пятницу, – перебила его жена. – Ты помнишь в какой день ты меня оставил?– Тот день я до мелочей помню, – стал успокаиваться он. – Да, – протянут старик, как смакуя. – Пятница была.., – сказал он и осекшись засмеялся так, как всегда смеялся, вспоминая несчастную жену внизу лестницы. – Так и знал, что ты мстишь, – насмеявшись сказал он.– Уже не плохо, что ты признал себя трусом.– Замолчи! Заткнись уже! – и неожиданно для него голос его заскрежетал, порывисто, весь содрогаясь на каждом предлоге. Старику стало жалко себя, но высохшее тело уже покинула последняя слеза. – Ну что ты хочешь от меня? Оставь меня уже. Мне тяжело тебя слышать.– Это не мешает тебе смеяться.– То другое! – срывая горло заорал он.– Ты зовешь меня, – повторила жена. – Так сделай то, зачем звал. Я не знаю, поможет тебе это... Во всяком случае попробуй.– Я не в чем перед тобой не виноват! – крикнул он. – Не виноват! – поднялся с дивана. – Ты виновата! Я не виноват! Я не в чем перед тобой не виноват, – и уходя закрыл дверь.Ночь пугающе тихая. Старик лежал и прислушивался, когда в саду начнут капать землю, то есть делать вид, что якобы роют яму, которую до сегодняшнего дня он с нетерпением ждал. Теперь то старик знает, что все это время над ним насмехались. Было непривычно тихо, лишь гул боли коленей нарастал в ушах. Но и этого старик уже не замечал. Тишина – от нее волнительно и страшно. Хоть бы сверчок пострекотал с минуту, иначе невозможно – ночь, потолок давит, стены сжимаются.– Ну упади ты уже вместе с небом! – выкрикнул старик и до того испугался своего голоса, что спрятал голову под одеяло.Он задрожал как маленький ребенок, и от этого стало легче – скрежет кровати обрывает страшную тишину. Мысли немного собрались, но старик так и продолжал лежать с головой под одеялом.– Зачем я тебя звал? Звал ли? Точно, звал. Помню, звал! – обрадовался он, будто нашел в пустом сундуке драгоценную монету. – Ну зачем? Зачем я звал тебя? На какой хрен ты мне сдалась, уродина? – снова начал раздражаться он.Почти с час старик не мог вспомнить, зачем он звал жену, уже мертвую, а вспомнив, понял, что не совсем звал, и от этого стал вздыхать чаще, тревожно переваливаясь с боку на бок. Тишина уже не волновала. Его всего закрутила одна мысль.– Ну что я сделаю теперь? Ты же понимаешь, что уже ничего не поделаешь, – со стоном проговаривал он. – Ты же лучше меня понимаешь. Я старый и бессильный... Я.., – и замолчал.– Лиза! – выкрикнул он, и вздрогнув, не обращая внимания на колени, отбросив в сторону одеяло, заторопился поднимаясь с кровати. – Что я теперь сделаю, Лиза?! – шел он к двери. – Тут уже ничего не поделаешь, Лиза, – зашел он босиком – шаркая – в спальню жены. – Ну что я теперь сделаю? – подойдя к креслу, заглянул в него – пусто. Только ремень на сидении.– Лиза! – взревел он старческим хрипом, и встав напротив кресла, упал коленями на пол, а головой в сиденье. Лбом он почувствовал свой кожаный ремень – быстро схватил его и со злостью выкинул в угол комнаты, а потом опять уронил лицо на сиденье кресла, приглушенно повторяя: – Лиза... Лиза! Прости меня, Лиза. Прости меня...Долго он умолял жену простить его. Звал мертвую, чтобы она – словно живая – услышала, и если бы не простила, то хотя-бы увидела его раскаяние. Но она пришла! Старик почувствовал нежное прикосновение легкой руки у себя на плече и вздрогнув, поднял голову.– Лиза! – горестно обрадовался он ее молодому в ночи заброшенной комнаты, тенью закрытому лицу.– Колени уже не болят, – ласковым шепотом сказала она. – Пойдем, тебе надо выспаться. Ты уже три года толком не спал.Проведя до спальни, придерживая за руку понурившего сгорбленного старика, стройная молодая Лиза уложила его в кровать, с заботой накрыла одеялом, а сама села на край.– Ты прости меня, – снова заплакал старик, всматриваясь в лицо девушки.– Ты всегда прощен, пока помнишь свою вину, – чуть улыбаясь сказала она ему, продолжая поправлять углы одеяла.– Я буду помнить, Лиза. Я буду помнить, – пообещал он ей, потихоньку успокаиваясь. – Я буду помнить... Я буду... Я помню.., – заснул он с этими словами.Под утро, на самом рассвете, сердце старика остановилось, и умер он во сне, без боли и страха, посреди тишины, как в никем не тревожимой могиле, о которой мечтал.