Клуб юных самоубийц

Утро, хотя вернее будет день, встретило меня бранью. Отдельные слова пробивались сквозь сон, обозначая тему и тон разговора: мерзость, помойка, свинота, тунеядка. И если личность более разговорчивого участника перепалки можно было угадывать, то насчет другого, отвечавшего преимущественно рыком и металлическим скрежетом, думать не приходилось.

– Можешь хоть то, что сама натащила, сгрести да... Прочь! Вон отсюда эту грязищу, в канаву из которой вылезла! – замысловато переплетая мысль в крик, взмолился Ромео. – Что-то не припоминаю того чудесного дня, когда с воплем «ура!» мне взбрело в голову вступить в «клуб юных личных уборщиков помойной кикиморы»!

Легкий шелест прутьев метлы об пол подвала сходился в нестройный ритм со знакомым скрежетом ножей. Перевернувшись на бок так, чтобы видеть комнату, я смог понять, отчего поэт вспылил – от входа расползался шлейф грязи и россыпь мусора, ведущие прямо ко мне. Вернее, на этаж ниже. И среди комканых бумажек, картонок, кусков пластика и стекла, бегала весьма довольная толстая крыса, таща в пасти огрызок чего-то бурого. Поэт пытался смести грязь в одну кучу, но резвый зверек то и дело пробегался под ногами, таранил уже сгребенное или падал перед веником ради бесплатного аттракциона – проездки на спине. Сидевшая же у двери, за которой Иннокентий вчера проводил себе «пепельную ванну», Беся выглядела взбешеннее прежнего, отчего и узнать её было несложно... вопреки тому, что выглядела она ещё и крайне неожиданным образом – опрятно. С гладкими черными волосами, без былой комковатости и вкраплений грязи. Поверх черной (и чистой!) одежды её плечи покрывало испещренное пятнами различных оттенков полотенце.

– Беся, - обратился Шекспир.

– Кто Беся? Сам бесишь!

– Может Пятый и святоша, что будет с улыбкой горбатиться за так, но у меня терпение на исходе, – продолжал ворчать Ромео беззлобно, на грани шутливости и беспомощности.

– Гр-р-р... – не по-людски горланила Беся. – Не просили вас! Мыть, убирать! Никогда бы не просила! Ни о чём! Бесит – режь, долби, души, дави! Ненавидь да сдохни, и встретимся в аду, твари! Очередь будет – слов на каждого не хватит, словесный ты дрист!

– Ворчунья, – снисходительно прыснул поэт. – Ну что с тебя станется, хотя бы попробовать прибраться? Никто не увидит, смеяться не буду!

Никто не увидит? Осмотревшись, я приметил, что кроме них никого в клубе не было. Даже кресло-качалка в центре было совершенно точно пусто и неподвижно. Ни шороха с кухни, ни запаха гари. Беся завелась рычанием, слабо поведя головой в стороны. Почувствовав черное волнение в воздухе, я замер, даже не дыша. Девушка внезапно смолкла, убирая ножи в шлевки.

– Да пошёл ты... – сказав это, она поднялась и удалилась в комнату за собой. Но почти сразу вышла. – Прекращай.

– Что именно? – в очередной раз заметая крысу вместе с землей в совок, только чтобы та вывалила всё обратно, спокойно спросил Ромео.

– Уберу, – оставшись без полотенца, но с ещё более замызганной тряпкой в руках, кивнула она в сторону пола. – Оставь эту хрень.

– Ох, – опешив, протянул поэт. – Это... неожиданно. Знаешь, тут уже почти всё. Лучше просто забери своего Реми.

– Марину, – шумно фыркнув, поправила его Беся. – Гони «тунеедке» дело, а то раскудахтался, петушара.

– Кхм... – сперва тот и не нашелся, что сказать. Но забрать помело он помешал, отвернувшись. – Правильно говорить «тунеядке».

– Поплачь.

– Обязательно. Но позволь закончить самому, – уступчивым тоном ответил Ромео. – А для тебя... Мусор выбросить не трудно? Или лучше-

– Пф! Да запросто, – мгновенно согласилась она. – До последнего помойного ошметка.

И слова те не стали пустым звуком – не без раздражения Беся принялась хлопотать. Достав откуда-то с кухни (погремев утварью и, вероятно, что-то сломав) объемный пакет, взялась шерстить по углам, подбирая различный хлам. По пути даже исполнила просьбу Ромео – присвистнув, привлекла внимание Марины, смотря глаза в глаза и кивая. Но крыса, кажется, не восприняла это как девушка того хотела и продолжила прежнее дело. Тогда Беся излилась крепкой бранью, шипя, рыча и брызжа слюной. Марина поняла намек и свернулась бубликом в углу под кроватью. С этим поэт смог куда быстрее замести всё, и девушка тут же протянула ему раскрытый мешок. В удивлении он не двинулся.

– А в чем... подвох, позволь узнать? – недоверие смешалось с некоторой долей надежды.

– Ссыпь в мешок и не трынди.

Хмыкнув, парень всё же послушался. Стянув сполна наполнившийся мешок стяжкой, Беся закинула его на плечо и двинула из клуба. Поэт смотрел той в след точно на новейшую, только из-под руки мастера гитару – с неверием, вожделением и восхищением.

– Тут балладу сложи, не сложи – всё равно не поверят, – вздыхал тот, когда девушка скрылась из виду. – И хотел бы влюбиться, да уж этим проверен.

Отложив метелку, Ромео плюхнулся на диван, сложенный на обычный манер. Блаженный отдых, лучащийся розовым. В относительной чистоте и спокойствии. Расслабленные губы расплылись в приоткрытую улыбку. Как мало нужно человеку... Возможно, немного больше – Беся вернулась, шлепающая блестящими липкими ботинками у входа. Ненавязчивая улыбка поэта позеленела, заостряясь и истончаясь, но не пропадая с лица.

– Спасибо тебе, – выдержанно выдавил из себя он.

– Рано, – ехидно ухмыляясь, бросила она, топая через зал.

– Ась? – нервно вопросил Ромео.

Беся зашла за его затылок, наклоняясь над диваном. Усмехнувшись, девушка резко сложила его кисти вместе, тут же опутывая запястья стяжкой. И затягивая, забрасывая чужие руки на плечо.

– Последний остался! – объявила та, рывками потащив парня к выходу. – Гниющий обглодыш...

Глухой удар тела об пол, шуршащее трение штанов о бетон. И смиренный лепет:

– Мог бы догадаться...

Так я и вовсе остался в клубе один. Пора было вставать. Спустившись с лестницы, я решился изучить место, которое стало мне ночлегом. Помимо закрытости помещение не слишком-то и отличалось от улицы, где мне доводилось скитаться и спать. Не тепло и не холодно. Не светло, не темно. Но всё-таки этот подвал был более обитаем, чем улицы Упадка по ночам, и обустроен для занятий, над которыми я и не задумывался до этого. Уборка, готовка... Ступив за порог кухни, я огляделся. Раковина, газовая плитка, большая ржавая кастрюля. Пара ножей, которые успели стать узнаваемыми. Эти зазубрины, потертые ручки и въевшиеся бурые пятна были неповторимы. Вернула их на место? Трудно будет снять стяжку без их помощи. Мне подумалось, что сегодня клуб лишится ещё одного члена. Сгнить в мусорном баке – не самая предпочтительная смерть. Но разве дареному коню в зубы смотрят?

Размышления об этом исчезли с поля зрения сознания, стоило мне повернуть голову в другой конец комнаты. А там из-за стола проглядывали ноги, связанные веревкой. Обогнув стол, я приблизился к этим ногам, что принадлежали обладателю самой концептуальной стрижки в клубе. С петлей, плотно затянутой вокруг лодыжек, уходящей длинным концом к стене и там извивающейся на несколько метров, Феня лежал без движения. Ещё один претендент на выход из клуба? С любопытством я поднял взгляд, осматривая странно оформленную стену. На уровне немногим ниже моей груди параллельно ей располагался круглый деревянный брус, закрепленный металлическими уголками и вкрученными через них шурупами. Конструкция выбивалась из естественного порядка вещей, какая-та хаотично установленная жердочка. А под ней расположились отжившее своё поддоны из досок – местами поломанные, нагроможденные друг на друга внахлест. На них и растянулось тело. На двух из трех. На последнем, ближайшем к стене, валялся скомканный темно-синий плед. Достаточно большой и плотный. Но ничто из этого не объясняло ситуации. Едва ли я смог бы понять, что тут случилось, если бы не жалобный стон, поднявшийся от тела под ногами.

– Живой? – спросил я, присаживаясь на колено около Фени.

– А как же... – приоткрыв глаза, что бестолково кружили зрачками в жутких, залившихся кровью белках.

– К несчастью?

– Да что у меня кроме него есть! – возопил Феня, бросаясь в слезы, судорожно моргая.

Вглядевшись в эти моргания, разбрызгивающие слезы, я увидел случившееся в печальных синих каплях. Завязав веревку на трубе под потолком, человеческая фигура затянула петлей свои ноги, лежа спиной на поддонах. Ранее образуя стопку, они были сброшены в нынешнее их положение. И фигура стала висеть вверх ногами. Висела... и свалилась, судя по всему. Этого я уже не видел, наблюдая лишь результат, ноющий передо мной.

– Проклятье, проклятье, проклятье... – бормотал он, стиснув тонкие израненные пальцы на голове.

– Вероятно, оно самое, – прозвучал спокойный голос с прохода кухни, затем безмолвно, одними губами проговоривший что-то другое, поклонившись. – Бедное дитя... Развяжи его, Тень.

Узел на ногах Фени был не слишком сложен или туго затянут. Развязав его в голове, я взялся за это на деле.

– Пришло время попросить тебя, как ранее предупреждал, – Иннокентий стал перебирать кухонные шкафчики. – Пойдешь с Феней, ему нынче нехорошо.

– А разве это не хорошо? – спросил я, откладывая веревку в сторону.

– Хороший вопрос, – задвинув ящик, Пятый развернулся и направился к нам. – Мы все стремимся к смерти. В этом плохого ничего нет. Искать избавления от довлеющего над нами страдания – не грех. Но причинять себе вред безрезультатно... Нет, не грех, но вызывает у меня не меньшее сочувствие.

Иннокентий присел, подавая руку Фене. И он, дрожа, принял её, поднимаясь на ноги. Выпрямившись, Пятый вытянул из рукава небольшую стопку бумажек, и страдалец не глядя выхватил её. Шатаясь дойдя до кухонных шкафчиков... Феня упал. Иннокентий глубоко вздохнул, отправляясь в путь за ним. Но я опередил его, быстрым шагом подступив к Фене и поднимая его на ноги, подхватив под руку.

– Не надо... – взмолился тот. – Встану... сам встану.

Жалобный голос, состоящий исключительно из льющихся стонов, протяжных и болезненных. Разливающийся холодной, гулкой пучиной, в которой невозможно дышать. Мне пришлось отступить, убежать в зал, в панике ища глоток воздуха. А добравшись до него, жадно вдыхая, вместе с тем выкашливая из легких темно-синий, соленный, текучий воздух.

– Могу один сходить... – сдавленно тянул Феня, обращаясь не ко мне. – А то Тени хуже моего.

– Поддержите друг друга, – настоял Иннокентий.

И он не стал спорить. Взяв с ящика наплечную сумку, Феня заковылял на выход. Меня попросили сходить с ним. Куда? Зачем? Надолго ли? Вопросы не лишенные интереса выпрямили мне ноги, и я засеменил за ним. Невысоким, неопрятным, но вовсе не грязным, какой ещё вчера была Беся. Трясущийся, нервный, скулящий – несмотря на всё это идущий впереди меня. Достаточно шустро он перебирал ногами, подволакивая то одну, то другую. Руки сжались на сумке, прижимая её к телу. Дыхание перебивалось стонами. Мне хотелось спросить его о многом, но ждать от него ответов – требовать безрезультатных страданий. А это не по душе Иннокентию, и я воздержался. Мы молча вышли на улицу вне двора, двинувшись через потоки людей. Поражало то, что вопреки его виду, на него не падали ни шокированные, ни сочувственные, ни беспокойные взгляды. Те едва ли пересекали его, видя лишь преграду, которую надо обогнуть, чтобы достигнуть пункта Б, так мало отличного от пункта А. Не сильно выбивались из этой схемы и мы тогда. Это ведь не вылазка клуба – мы шли не жизнью рисковать, не драки затевать или прыгать с крыши.

Конечной целью оказался простой продуктовый. Они встречались мне в моих бесцельных скитаниях, но не представляли интереса. Феня вошёл внутрь, и я за ним. Скромное помещение, чуть более чистое, чем клуб после уборки Ромео и Беси. Небольшое пространство перед прилавком, за которым сидела женщина в годах, равнодушно смотрящая через мутные линзы очков на потрепанную серую газетку. За ней же самой расположился ряд полок с товарами и скромных габаритов дверь. Консервы, крупы, гигиенические средства... Простые обозначения и подписи, одинаковые жестяные и пластиковые упаковки.

– Мука, яйца, картофель... – вымученным голосом Феня перечислял достаточно обширный список – ...молоко. Пожалуйста.

На протяжении этого простоватого диктанта женщина никак себя не проявила, лишь вяло постучав пальцем по странице. После, когда образовалась тишина, она смерила нас равнодушным взглядом, медленно опустив газету на прилавок.

– Главное в жизни, шесть букв.

– Смерть, - ответил Феня без раздумий.

– Деньги! – грохнув по прилавку кулаком, возразила женщина. – Показывай, сколько есть. Не буду я опять тебе туда-сюда перекладывать сотню раз, пока не уложишься.

Несмотря на свою ворчливость, продавщица не была зла. Не была и добра. Одной этой недовольной остротой её красноречивость и ограничилась – на протянутые Феней мятые серые бумажки она только фыркала. Мной же чувствовалось что-то странное. Тускло отпечатанный на шершавой бумаге узор казался незнакомым. Но что такое деньги я понимал. Или же нет? В действительности, есть ли кто-то правда понимающий, что такое деньги? И почему они стали для этой женщины ответом на такой расплывчатый вопрос? Главное в жизни...

Пока я размышлял над тем, чем иным, кроме смерти и денег оно могло быть, обмен бумажек на продукты подошел к концу. Сумка Фени потяжелела, но на вид осталась прежней. Не так много удалось приобрести. И с этим немногим мы вышли. Тогда как раз раздался весьма знакомый, едва уловимый звук. Трепыхание ткани, донесшееся за миг до столкновения. Удар – тело, разбившееся о неприветливую землю. Близко, но не достаточно, чтобы повлиять на нас физически. Гадко, но привычно, чтобы произвести какое-либо впечатление. Феня лишь страдальчески загудел, точно жалея, что это был не он. Мне же только подумалось, что в тот день квота была выполнена.

– Часто ходишь сюда? – поинтересовался я, оглядываясь в мыслях на значительное удаление этого магазина от логова.

– Угу, – лишь промямлил он что-то среднее между словом и стоном.

Шли мы медленно. Вернее, он. Даже медленнее, чем прежде – с сумкой на плече он стал притормаживал на каждом шагу. Вероятно, из-за раскачивания сумки и слабых ударов в бок, следующих из этого раскачивания. Тихонько шикая после каждого, Феня ковылял в обратный путь издевательски медленно... И оттого я не удержался от комментария:

– Было бы удобно, води Герой машину, – но сообразив, что походы в продуктовый явно не тянут на что-то геройское, добавил: – Или Пятый. Он ведь достаточно взрослый. Может и Хоть-Как...

– Может... – страдальчески вздыхая, лил слова точно слезы. Мучительно сине. – Что?

– Водить машину?

– Водить... что? – в синеющем тоне Фени чувствовалось, будто я над ним издеваюсь.

– Машину? – неуверенно повторил я. – Колесный транспорт. На бензине... Автомобиль.

– Это называется автобус, – чуть раздраженно пробурчал мальчишка. – Кто-нибудь мог бы... Но ведь это работа, часть жизни. А они в клубе.

– Автобус? – его объяснение оставило меня лишь в большем недоумении. – Почему?

– А Ты думаешь, их могли бы взять водить грузовик?

Мне нечего было ответить. Диалог зашел в тупик. Забрав сумку на остаток пути, я смог сократить его по времени, восстановив прежний темп. Наверное, для того я и был послан с ним. Впредь стоило делать так сразу. Ну а в клубе стало на одно активное тельце больше, чем до нашего похода:

– Вернулись! Что взяли? – возбужденным криком встретил Песик, скача к входу, а там – кружа кругом нас. – Сахар был? Был же! Пятый, будет кекс? Хочу кексик!

Сахара у нас не было. Но и это не расстроило мальчишку, что продолжал виться под ногами, пока я нес и, под руководством Фени, раскладывал продукты по полочкам. Иннокентий же наставлял Песика о том, что сладкое – излишек, усиляющий пыл человека, дающий прилив чувствам, но куда сильнее вредящий телу и разуму. Неубедительно, судя по тому, что ему всё же пришлось пообещать потом сготовить какую-нибудь сласть. Действенно, судя по тому, что Песик завелся пуще прежнего уже не едой, но играми:

– Ты вода! – ощутимо шлепнув меня по плечу, рассмеялся он, убегая в зал.

Уже закончив с поручением, я бы мог поиграть с ним. Но стоило мне моргнуть – как он уже был вне моего поля зрения, в самом далеком от меня уголке. Идя в его сторону, я был обречен оставаться на месте, постоянно возвращаясь туда, откуда только что отшагнул. И дело, вероятно, было не в том, что он быстрый...

– Мне тебя не догнать, – признался я, смотря в его озорные глаза. – Ты, увы, слишком медленный.

Тот сперва не понял – приоткрытая улыбка разошлась в недоумении. Но когда игра слов дошла до него, Песик залился хохотом, падая и барабаня кулачками пол.

– Каждый раз смешно! – смеясь с зажмуренными глазами, тот достаточно долго катался на спине. – Всегда!

Так долго и увлеченно, что я смог догнать его, просто подойдя.

– Поймал, - сообщил я, опустив ладонь ему на колено.

Даже не смотря на него, через одно касание, я почувствовал плотную россыпь рубцов. Шорты не скрывали многочисленные бугры, покрывавшие его ноги. Взгляд, упавший выше, на руки, встречал тот же вид прямо под короткими рукавами футболки. Шрамы тянулись от локтя, и чем выше к плечу – тем их больше. Совсем не так, как у Фени – с израненными ладонями и запястьями. Мальчишки не были слишком различны ростом или телосложением. Но было что-то, делающее их совсем разными. Безостановочный, лихорадочный смех Песика ослеплял – его золотые лучи пронзали меня копьями, закалывая и мои губы в легкой улыбке. Не было повода радоваться. Кругом всё та же серость и апатия. Но смотря на него тогда, не задумываясь специально, об этом можно было забыть.

Однако и золотой потускнел, обретая телесность. Свет стал частицей, позволив смешаться со средой, оборачиваясь желтыми, тонкими лучиками, более не проникающими, но огибающими. Песик стих, сжавшись в клубок. Нога, к которой я прикоснулся, напротив – распрямилась, точно сформировавшийся, взрослый ствол дерева. И такой же текстуры – плотная и испещренная линиями.

– Поймал? – тихо спросил Песик, неожиданно звуча кротко. С прежней улыбкой, мальчик прикрыл глаза, смотря на меня с беспокойством. – И... что дальше?

Дальше? Что я мог ему сказать? Излучая желтый, опутывающий страх, он не переставал улыбаться. Озорной и игривый прежде, в миг скованный и смиренный. Ждущий чего-то... Чего-то, стоящего страха. И я, Тень, возвышался над ним, затмевая свет. Моего лица ему могло и не быть видно. Кем же я для него был? Мне этого было не увидеть. Желтый, наслаиваясь, препятствовал пониманию. Не так должно быть. С Песиком надо иначе.

– Поиграем, - просто сказал я. – Во что-нибудь другое. Помедленнее... Как насчет жмурок?

– По... играем? – глаза мальчишки округлились, наливаясь золотым сиянием. – Давай!

Песик резво вскочил, сильным толчком плеча сбивая с ног уже меня. Улыбка не дала мне смутиться, и я встал, отвечая ему той же улыбкой. Глупой, бессмысленной, незатейливой. Найти, чем завязать глаза, оказалось нетрудной задачей для Песика – он без раздумий стянул с себя футболку. И я вызвался быть ищущим, пускай это было малость нечестно. Даже с закрытыми глазами я мог идти на его пронзительное сияние... и хохот. Но, как ни удивительно, и ему эта игра давалась легко – он бегом, не останавливаясь ни на секунду, находил меня, пускай и бился обо всё подряд по пути. Как ни пытался я быть осторожен, тих и аккуратен – от него надо было удирать, прыгая через мебель и его самого. Только так.

– Ещё! – надрывался неутомимый Песик, слепя меня. – Ещё разок!

– Не, – окончательно выдохнувшись, я едва мог отвечать. – Спа...

Руки сваренными макаронинами опустились, не способные удержать мой вес для подъема на койку. Пальцы, положенные на перекладину, не сжимали, но оплетали её. Столкнувшись с невыполнимой задачей, я бессильно улыбнулся, отпуская и ситуацию, и лестницу. И упал... Упал бы я не так быстро, не толкни меня вдогонку Песик, сам полезший наверх.

– Обмен кроватями! – его слова были последним, что я услышал в тот день. – Как с мамой... чтобы папочка не нашёл.

Падать оказалось не больно. Не так больно, как прямо на пол – его лежанка, пускай и была мне мала, оставалась плотна, мягка и светла. От неё веяло яркостью. Но и в ней, между золотистых лучей, проскакивали жесткие желтые бугры. Они заставляли поежиться, обнимая ноги. Свернувшись, я почти уместился на ней.

В неспокойной полудреме я услышал, как он вернулся. Даже краем закрытого глаза не упустить было алый силуэт. Я был не один – ритмичный говор и проклятья сыпались позади его уверенной поступи. Мне хотелось открыть глаза, встретиться с ним взглядом. Увидеть, каков Герой сейчас. Но я всё ещё чувствовал красный указ. Усталость была вторична...

***

Другой утро-день, но те же крики. Но к ним прибавился смех. Все в клубе, я – спал. Убеждался, что Герой ещё был где-то там, искал его волны. И они нашлись, а потому я не смел подняться. Он ушел, за ним Беся, Песик. Ромео остался, снова убираясь. Иннокентий тут же, готовящий из того малого, что нам удалось принести вчера. И Соня – тонкий скрип его качки перестал ускользать от меня, стоило мне окончательно проснуться и подняться на ноги. Новый день не таил в себе ничего нового. Большая его часть прошла в безучастном наблюдении. Мне удалось подточить один нож, пока Беси не было. Пятый попросил Соню сделать это, красноречиво убедив его (надо x2), но процесс шел так медленно и неубедительно, что Иннокентий доверил мне помочь. После я разложил диван, осмотрев его вблизи. Ромео так много лежал в одном положении, что его ботинки (которые тот не снимал), зад и голова достаточно глубоко и плотно отпечатались в подушках. До возвращения Героя я провалялся на нем у стены, смотря только в неё. По возвращению вымотанный поэт сочинил на то:

Ты у стены лежит

Да в стену смотрит.

Кто бы знал, что с ним,

Но Кто у нас нет, так что...

Крылатый серафим?

Да и пофиг, черт бы с ним!

В критики я не годился, а потому промолчал. Тем более, что Я был рядом, готовый высказаться за меня:

– Ну и паршиво вышло! – вопреки словам аплодируя, преисполненный бодрости говорил Герой. – Попробуй ещё раз.

На что был послан. Ромео лег возле меня, ещё долго бормоча нескладное стихосложение. И в следующий день... я проснулся, невольно заметив, как укатывается за красным знаменем Песик. Беся рвала в клочья ткань, Иннокентий с благодарностью унес её в комнату, откуда вышел пыльнее прежнего. А на другой день я проснулся с крысой на груди. Ещё раз проснулся, не слыша ничего. Совершенно тихо... ни баллад, ни проклятий, ни смеха. Но затем плачь. Всхлипы Фени, режущего лук на кухне. С этим я помог, что стало самым содержательным событием за день. А в другой им стал ответ Ромео, на не уходящий из моей головы вопрос:

– Главное в жизни, шесть букв, - всё не сомкнув глаз от бессодержательного дня, невольно протянул я в ночи.

– Любовь! – внезапно разразился поэт, что ещё с минуту назад храпел. Возможно, притворно.

– Почему?

– Не понять тебе... - отмахнулся он, переваливаясь на другой бок со скрипом дивана под собой. – Эх, романтика, эх поэзия... Непутевый хоть, не губи меня. И люблю тебя, ненавидя себя. И ненавижу тебя, не любя себя.

Непонятно, но любопытно. Ещё долго я не мог заснуть, слыша его храп, и задаваясь этим вопросом. Каков был ответ для меня? Та ночь не дала ответа для меня. Не сделала того и следующая, в которую я достучался с ним до Хоть-Как. Он мне сказал: «Сон... сон», что с натяжкой давало 6 букв. Ночуя преимущественно на втором ярусе, часто я просыпался от горького привкуса тления во рту – дошедший от ритуала посыпания дым. Спустившись к Иннокентию, я задал этот вопрос ему. «Верить» сказал тот неуверенно. Продолжая просыпаться от горечи, я спрашивал его вновь. Но впредь Пятый смолк, лишь посыпая пеплом голову. Привыкши к его скрипу на зубах, я перестал просыпаться. С того момента все вокруг обернулось одним и тем же, что уже нельзя было выделить содержательных событий, дни сливались один в один, походя на разные не более, чем два сгустка крови, брызнувшие меня при походе за продуктами в один из дней. Опять упал кто-то с крыши, опять рядом, опять привык. Опять докучливый гул в голове и скука, до самого вечера. Тогда обычно возвращался Герой, а я замирал. Но в тот раз он пришел утром и, не сдерживая голос, объявил:

– Прошу убить и жаловаться, новый член клуба! Юный Ван Гог... или Пикассо?

– Хоть Моне, хоть Мане, - сосредоточенный, но не на разговоре голос был незнаком. Помимо того, его заглушал звонкий металлический стук и шипение. - Так или иначе, мне ближе Бэнкси.

За парой секунд молчания, стука и ш-ш-ш последовал струнный перебор, многозначный свист и мини-ода:

На сером холсте появилось пятно,

Вниз потекли с него капли.

Без цвета и формы бы было оно,

Но пшик другой ему дали...

Забыться, вкрутиться, в такое пятно –

Не стыдно, вот честно: двойное дно!

И несмотря на то, что мне было ясно ровным счетом ничего, мне было не удержаться. Бросив взгляд к входу, я увидел новенького «Бэнкси» и его работу – на двери, ведущей на улицу, на уровне лица оказалось белое пятно. Распыленное из баллона, крутившегося в руке парня, всё дребезжащего изнутри. Оно... не выглядело как-то особенно. Просто бесформенное пятно. Однако... в серости Упадка, крупное пятно чистого белого цвета притягивало к себе внимание. Как нечто неприсущее ему, сверхъестественное. Стоящий вплотную Я с видом знатока склонился лицом к самой двери, глубоко вдыхая носом. Запах, видно, ударил своей едкостью, заставляя скривиться и закашлять.

- Ну и творчество, конечно! – на своей волне продолжал Шекспир. – Скажу, очень интересно. Я б ещё что-то сказал, да умрет, как помирал. Клуба это цель, узнал?

– Да-да, умру тут, без проблем, - отмахнулся Ван Гог. – Только напишу шедевр. Это не тянет на него?

– Увы! И красиво, но посмотри... – бросая в не-шедевр мелкие камушки в ритм словам, поэт с лицом знатока рассуждал:

Тут слишком ровно, тут покривей...

Нет в этом мысли новее людей.

А люд весь так стар и так деревянен!

То значит, не будет он странен.

Не странный шедевр – оксюморон!

Место скучнее, глупее, серей...

Нужно тебе, этот тон не смешон,

Раз уж вписался в наш общий «дом».

Парень с баллончиком многозначительно закивал, все смотря на пятно. И хоть я ничего не понимал, Я оставался действенен и активен – возле него уже оказался Песик, поглаживаемый по макушке. Беся подо мной активнее заскрежетала ножами, готовясь и сегодня пойти. Она редко пропускала вылазки.

– Иннокентий, сегодня без завтрака, не то опоздаем! – крикнул Герой в сторону кухни, подходя к маленькому круглому столику. С довольной усмешкой он взял колоду карт, перемешивая её. – Надо найти Ван Гогу вдохновляющий вид!

С моей высоты был не вдохновляющий, но хороший вид – я мог разглядеть каждого. Но за все дни избегания взглядом Героя, я преуспел. И смотря в его сторону, рассматривал не его, но колоду. Это не было запрещено. Закончив мешать, он вытянул карту из середины, переворачивая и кладя её сверху. Красный джокер. Рука, на которую я не смотрел, подписала карту, следом убирая её со всей колодой в карман. Герой развернулся на месте, сперва пропустив правильное направление. Но после второго оборота зашагал на выход. Опять... с Песиком, Бесей, даже новеньким. Но без меня. В который раз я оставался позади. Таков уж приказ. Не нарушая его, осмелился подать голос:

– А когда... мне с вами? – со своей колокольни спросил я, не оборачиваясь к ним. – Столько уже тут.

– А Ты спрашивал? – встречный вопрос не был язвителен, но по-Геройски прямолинейным и уверенным.

– Ну вот, спрашиваю...

Что мне ещё было сказать? Противоречивый Я велел не подходить, но я должен был спросить? Эти и прочие вопросы встали перед взглядом, притянутым острым крючком к обернувшемуся ко мне Герою. Он упер указательные пальцы в виски, скорчив напряженно-думающее выражение лица.

– Хм... Да, но нет! – воскликнул парень, вскидывая руки, точно говоря, что он не при делах. – Самоубийство – дело добровольное. Кто хочет, тот и идёт.

– Кто не хочет – идиот! – добавил от себя Ромео, дважды щелкая пальцами. Правой руки и тут же левой.

– Ага! Как Ты и ты, - энергично закивал Я, сложив пальцы в замок и закинув тот на затылок. – Не помню, чтобы Ты вызывался. Если успел передумать с целью, то... – парень осекся, настороженно отведя взгляд в сторону. - Впрочем, не суть.

– Значит... можно?

Вцепившись в отданный мне указ, я не доверял косвенным суждениям. Мне нужен был прямой ответ. И он был дан, разбивая всякие сомнения:

– О, Тень, да падай уже сюда! – высунув язык, поманил Я. – Мы как раз двинем в западную школу Упадка.

Спрыгнув со второго яруса, я нетерпеливо побежал к выходу, не оглядываясь даже на внезапное истошное шипение Беси.

– А что там?

– Ублюдки! – ревом врубилась в разговор девушка со вспенившейся на черных зубах слюной. – Ублюдочные утробные подтеки под гнилыми струпьями!

Герой же, у которого реакция Беси вызвала необъятную улыбку, выразился сдержаннее. И короче:

– Обитель демонов.

***