Сука
Семь самоубийц, скучковавшись, стояли, сомнительно смотря... на дверь. Жилой дом, первый этаж, лестничная площадка. Песик впереди всех. Подняв сжатую в кулак руку, застыл. Без движения, без дыхания. И лишь только я вознамерился привлечь его внимание, одернуть, тот стукнул дверь, с трудом выпустив загустевший воздух из груди. Тук-тук. Скрип. Ещё один удар по ветхой древесине, удаляющейся вглубь со скрипом петель.
Шумно вдохнув носом, мальчишка взялся за ручку и раскрыл дверь до конца. Он беззвучно произнес что-то, нервно клацнул зубами, а затем повторил – «я дома» – не криком, но громко. И совсем безрадостно. С желтой одышкой. В открывшемся взору проходе показалась человеческая фигура, выступившая из-за угла. Её несмелую поступь полностью заглушали несмазанные петли. На короткий миг мальчик согнулся, с трепетом сжимаясь. Треск половиц у порога заставил его пошатнуться, будто при землетрясении. Но когда обитатель квартиры склонился к нему, припадая на одно колено, прижимаясь грудью к груди, Бенет успокоился, позолотев. Даже не видя его лица, я понимал, что на нем сияет улыбка. Руки Песика плавно поднялись, обнимая болезненно худую даму. Однако она... не могла сделать того же. Её руки оканчивались на середине плеч. Гладкими кожаными бугорками.
– Бени, мальчик мой, – с дрожью поцеловав его лоб, женщина положила голову ему на плечо, ласково гладясь щекой о щеку.
– Я дома, – повторил Бенет платиновым шепотом. – Мама.
– Добро пожаловать, Бени, – с блестящими от налипших на веки слез глазами и тонкой улыбкой пролепетала она. – С возвращением...
Хотя и казалось, будто они простоят так вечность, как отлитый золотом монумент, они обнимались ещё 1 2 8 с е к у н д. Затем налитая сливовым пятном шея матери дрогнула, слезинки сорвались с век, а взгляд поднялся. Глянув на толпу за дверью, женщина глубоко вдохнула, дергано опустив подбородок на грудь, вновь смотря сыну в глаза.
– Это...
– Мои друзья! – не дав ей закончить, с привычной интонацией ответил Песик. – Можно они зайдут в гости?
Его голос... был обычен. Он снова звучал, как в клубе. Вопреки тому, каким тот был несколько минут назад. Да, он всё ещё блестел. Но это сияние приобрело примесь, от которой избавилось на столь мимолетное мгновение. Дыхание вернулось в норму, руки растянулись в стороны, механически дергаясь вверх-вниз.
– Конечно, Бени, конечно... – извиваясь из стороны в сторону, она поднялась на ноги. – Проходите, ребята, не стесняйтесь. Я сделаю... Проходите. Будьте как дома.
Мать Песика была достаточно высокой и при этом очень тонкой. Обернувшись к нам спиной, она практически исчезла за занавесью собственных рыжих волос. Без рук, с едва выпирающими плечами, она походила на карандаш, чертящий пятками-грифелем линию своего пути по полу квартиры. Мне хотелось проследовать за ней по этой воображаемой линии, но Песик, желтея, не двинулся с места, преграждая всем путь.
Недолго – на то, чтобы дернуть его за волосы позарилась Беся. Но прежде неё вперёд выступил Пятый, вставая прямо за спиной мальчика, аккуратно опустив ладони ему на плечи. Не сказав ни слова, он сильно повлиял на Песика. Желтизна посерела, лишаясь едкой насыщенности, и сын переступил порог. Вернулся домой.
Все прошли внутрь. В квартире стоял прелый запах, а по углам располагались скатанные в кучу бутылки и их осколки, пепел и пыль. В остальном же коридор и зал, в который он нас вывел, были достаточно убраны. Мебели было немного: диван и кресло из одного набора, достаточно чистые и опрятные; черный квадратный ящик на ножках с выпуклым стеклом – телевизор, понял я-ум – расположился напротив; справа от него стоял большой деревянный шкаф, с открытой дверцей, заполненный сложенной и даже висящей на вешалках одеждой; и ещё один такой же шкаф, слева от ТВ-ящика... Только вот он уже был пустой и не стоял. Лежал на боковине, загораживая дверь в соседнюю комнату. Не только мне это показалось странным – Бенет так же обратил внимание на этот шкаф. Его взгляд выдавал озадаченность, несмотря на то что губы крепче обычного растягивались в улыбку. Остальные лишь располагались поудобнее. Ромео лег, заняв большую часть дивана, Феня сел в кресло. Мышка нашла приют между ними, на подлокотнике дивана, что был с ближней к креслу стороны, неловко стиснувшись и елозя на месте. Иннокентий опустился на пол чуть поодаль от дивана, подогнув ноги под себя. Твои Демоны же плюхнулась прямо на опрокинутый перед дверью шкаф, с хрустом промяв его стенку. Песик звонко сказал «ха», но не стал смеяться:
– Отойду... – неуверенно сказал он, будто бы ища кого-то взглядом. – Я, мне можно-
Мальчик осекся, опустив голову. Я? Да, он. Тот, что легко бы был замечен в комнате, найден среди остальных. Красный. Герой. Но его здесь не было.
– Ступай, Песик... – благословенно кивнул ему Пятый, чуть улыбаясь. – Можешь спокойно говорить про себя «я». И никого не спрашивать, коли на то пошло. Мы в твоем доме.
И мы тоже, полагаю!
Веселым тоном добавил Ромео, щелчками исполнив комедийный звон тарелок. И с тем продолжая:
О ней мало что знаю...
А о себе – того меньше!
Хоть сожми меня в клещи –
Правды не скажу,
Только ложь спою.
Зачем? Лишь чтоб опять
Во всем себе соврать!
– Достал! – простонал Феникс, зарываясь лицом внутрь кофты, зажимая тканью, уши.
Выдохнув, Песик ушел. Обратно в коридор, удаляясь по нему на кухню. Она расположилась в его конце, проглядываясь из прохода в зал. В этом проходе встал я, упершись в него спиной. Между кухней и залом. Так, я слышал и наблюдал всех, стоило мне чуть повернуть голову влево или вправо. Слева – в зале – Мышка наконец устроилась на подлокотнике, подогнув колени к груди, и сидя, и стоя на нем босыми пятками. Только теперь я заметил, что её черные ноги были не в ботинках, а просто грязными. Выглядывающие поверх колен глаза устремились на Феникса, скрипуче ноющего в пределах натянутой головой ткани. Справа – на кухне – Песик подошел к матери, севшей на столешницу. Стянув пятками обувь с противоположных ног, она опустила их в раковину, открывая пальчиками кран. Её действия были медленны, но точны, не смотря на постоянную тряску.
– Отец... – шум воды заглушил слова Песика. И уже следующие звучали громче, в почти привычной ему интонации. Лишь немного более напряженно: – Скоро придет?
Мой взгляд вернулся к Мы, судорожно выкручивающей ладони в замке, заламывая пальцами пальцы. Шекспир, лежавший головой к ней, аккуратно поднял руки на уровень её ребер, резко ущипнув её за бока. Та подскочила, тут же теряя равновесие и падая на поэта. Со стороны же кухни голосов не послышалось. Когда я обернулся вправо, Песик медленно зашагал ко мне, однако тогда же послышалось женское «постой, Бени». И он остановился.
– Помнишь, о чем я тебя просила?
– Конечно, маменька! – нервно ответил мальчик, натягивая улыбку всё сильнее. – Я живой! И я улыбаюсь! – Песик прыжком развернулся, вскинув руки к потолку, касаясь его. – Смотри!
– Бени... – звук воды прекратился.
– Я улыбаюсь! – со смехом повторил Бенет. – Всегда!
– Мальчик мой, подойди ко мне, – женщина плавно развернулась на столешнице, раскачавшись в воздухе ногами.
– Конечно, маменька! – дыхание было прерывистым, шаги скованными.
– Бени, моё солнышко... – бледно-синим голосом сказала она, смотря на сына виновато. – Прости меня, солнце.
Мальчик смеялся. Упуская весь воздух, Песик удушливо хохотал, стоя в полушаге от матери. Она подняла ноги, чуть разведя их в стороны, и подтянула Бенета к себе. Обнимая сына ногами, женщина скорбно склонила голову, с трудом произнеся эти слова:
– Я не должна была брать с тебя этого обещания, – вперев лоб в плечо Песика, она плакала редкими слезами. – Ведь это не сделало тебя счастливым. Это не могло дать тебе счастья.
– О чем ты, мама! – заикаясь от нехватки воздуха лепетал он. – Я улыбаюсь! Улыбаюсь! Живу и улыбаюсь!
– Я была эгоисткой. Думала, что улыбка даст поверить, что ты счастлив.
– И я поверил! – убеждал её Песик, не веря и себе. – Живу и улыбаюсь!
– Даст поверить мне! – с укором простонала женщина. – Даст мне верить, что я не ужасная мать. Что я могу сделать тебя счастливым. Что я не беспомощна. Но это так. Я беспомощная эгоистичная дура.
Мальчик ничего не ответил. Лишь улыбался и смеялся. Всё тише и тише, бессильно падая на колени матери. И она боле ничего не говорила. Лишь гладила его спину ногой. В то же время в зале Ромео спустился на пол. На его прежнем месте лежала Мы, скрючившись на боку и шепча что-то поэту на ухо, сложив между ним и своим ртом ладони.
– Ага, гадкая это вещица! – зелено усмехнулся Шекспир. – Любовь... страданий и боли подчас мастерица.
***
Вскоре атмосфера полегчала. Откопав в дальних уголках верхних полок продуктового шкафа достаточно разных консервов, Иннокентий с Песиком и Феней занялись готовкой. Не сразу, но они убедили миссис Фейн отдохнуть от быта домохозяйки и посидеть с остальными в зале. На кресле, диван окончательно поделили Ромео с Мышкой. Сперва женщина настаивала, чтобы я присел, но моим ногам вовсе не хотелось покоя. Новое место, новые обстоятельства, слова... Всё это было плодородной почвой, разрождающейся вопросами. Они приводили меня в движение. Бенет жил и улыбался? Но не был счастлив? Она эгоистка? Почему? Отец скоро придет? Откуда? Прелый запах – откуда? Кто я? Шон... да. Но н е т , ответ неверен. Он ничего не объяснял. К т о
– Мистер Фейн... – вырывая вопрос из потока, я нарушил его давящее, и м п у л ь с н о е течение. – Придет сегодня?
– Нет, – лихорадочно оглядываясь, странно запрокидывая голову, виляя взглядом, женщина отвечала тихо, вдумчиво и торопливо: – Знаете, он, наверное, заночует на работе. Мой муж большой трудоголик, не любит сидеть без дела. Нет-нет, он не придет. Руки у него чешутся, лишь бы занять их чем-то. Нет-нет-нет, не придет сегодня, завтра... Вы оставайтесь, насколько хотите, даже послезавтра его, уверена, не будет. Не будет, да.
– Ох, миледи, у вас такой тонкий голос! – позволил себе комментарий Ромео, отвлекаясь от перешептывания с Мы. – Им бы читать стихи, а лучше пьесы! Томный монолог юной, влюбленной девы.
– Вот как! – вежливо улыбнулась она, не без беспокойного придыхания. – А вы, юноша, давно знаете Бени?
– Давно ли, недавно ли! Время молодости, что песок... – как-то неприятно улыбаясь, затянул поэт. – Его много, он сыпется сквозь пальцы. Но залезет куда не надо, так больно станет. Не унять его остроты и жжения, дай только ему оказаться не там, где ему место.
– Наверное, вы правы... – сдержанно закивала миссис Фейн.
– Давно он ушел? – прямо спросил я. – Бенет.
– Девять месяцев, – прикрыв глаза, холодно произнесла она. – Двенадцать дней. Десять часов. И... – подняв веки и голову, женщина попыталась взглянуть на настенные часы над телевизором. – К своему стыду, я не могу сказать, сколько минут его не было со мной. Я не вижу.
Водная пелена закрыла её взор, а после и веки устало опустились. Опустилась и голова на грудь. Туловище согнулось, падая на подлокотник. Женщину точно накрыло морской синевой, лишая голоса, дыхания. Щиплющей солью лицо с редкими морщинками.
– Но он не ушел... – с горечью проговорила она. – Это я его выгнала. Прогнала, велела бежать прочь.
– Почему? – тут же спросил я.
– Тень! – с долей отвращения бросил Шекспир.
– Простите детки, не могу... – всхлипывая, бормотала та, стараясь подняться, лечь спиной на спинку кресла, но лишь бессильно скатываясь с неё. – Нет, не могу. Не слушайте вы глупую старушку, не слушайте.
Ромео поднялся с места, припадая на колено перед женщиной. Протягивая к ней ладони, точно, чтобы взять её за руку, поэт осекся, хмыкнув. Склонив голову, он колебался какое-то время. Но затем обратился:
– Прискорбно слышать такое заблуждение! Вас, верно, жестоко обманули, милая дева! – поддерживая левой рукой ладонь правой под кистью, Шекспир положил руку на её колено, с тем легонько похлопав по нему. – Неужто эти прекрасные слезы, сияющие как сапфировое колье, не дают вам видеть, сколь юны и бесподобны вы? И то выйдет, что не глупость, а наивность вам присуща!
Пока его речь отвлекала её, заметно смиряя, я-ум воспользовался моментом. Достав планшет и палец, попробовал сделать поиск по фото... Вернее, хотел попробовать. Однако отвердевший, похолодевший обрубок перестал как-либо влиять на гаджет. Ни с первого, ни с десятого раза.
– Черт, – удрученно проронил я.
– Фас! – скомандовала Твои Демоны, наслав на меня черную шерстяную тушу.
Звонкое цоканье крошечных лапок об пол быстро достигло меня. Ещё до того, как я смог бы поймать крысу взглядом. Стоило ей оказаться в пределах моего взора, пальчик уже был в её зубах. А затем и вне моей руки, выскользнув под весом отцепившегося от моего рукава грызуна.
– Так держать, Утроба! – горделиво ухмыльнулась Беся. – Я б ещё ухо ему отгрызла, чтоб не втыкал!
Мне не было резонна переживать об этом. Всё равно он уже перестал быть ключом, оставшись бесполезным куском окоченевшей плоти. Таким я его теперь видел. Но не только я смотрел на него. Миссис Фейн наблюдала эту ситуацию прояснившимся взглядом. Наблюдала с удивительным спокойствием. Ни страха, ни испуга, ни омерзения. Наоборот, в её выражении лица внезапно показалось... воодушевление? Нет, я-тень чувствовал уверенность:
– Вы ведь, ребятки, не простые мальчики и девочки? – учтиво спросила она.
– Хотелось бы быть простым! Однако из частей нас собирает жизнь, – приподнимаясь, тянул Ромео, стараясь закрыть спиной неприглядную трапезу Уретры. – Порою легких, точно дым. Местами твердых – не разгрызть!
– Понятненько... – женщина мягко улыбнулась, облегченно вздохнув. – Милый джентльмен, позвольте даме подняться.
Поэт было подал ей руку, но тут же поднял её к своему лицу, легонько хлопнув по нему, отшагивая назад. Предоставив ей свободное пространство, он с некоторым замешательством сопровождал ей взглядом. Мать Песика поднялась, легкой поступью пройдя до шкафа, на котором развалилась Твои Демоны.
– Можешь мне помочь, дорогуша? – обратилась она к ней, встретив в ответ оскал. Словно не обратив на это внимание, она развернулась ко мне, продолжив: – И вы мальчики. Пусть вы и гости, окажите мне маленькую услугу. Ради вашего друга... Моего Бени.Беся лишь прыснула. У меня не было желания выступать ответчиком на данный запрос. Мы
суетливо оглядывалась. И только Шекспир был готов сделать всё, чтобы та не попросила, высказав это в витиеватой словесной форме. Она кивком указала на лежащий шкаф. Пододвинуть, для начала. Но Твои Демоны уперлась рогами – с места не двинется. Ромео же это не остановило:
– Особенно полезно то упражнение, которое сопровождает отягощение! Жизнь наша – банальный пример. Не выдержишь лишнего – шаг-другой, умер.
К нему подключилась Мышка. Но едва ли много внесла. Смещение буксующей мебели шло в весьма скромном темпе. И я не смог остаться в стороне – неотрывный, чуть волнительный взгляд женщины, ожидающей чего-то неизбежного... склонил чашу весов моего интереса. Дело сделано.
– Откройте... – сбившись, миссис Фейн нервно сглотнула, отведя глаза от двери. – Отоприте комнату. Вас же это не покоробит?
Это? Что же? Открытие двери? Нет, вовсе нет. Очевидно. И до того тухлый воздух разило тлетворным веянием, исходящим из-под той двери. Что там? Или же... Не успев додумать другого вопроса, я получил ответ на этот. Ромео не медлил, отняв у меня дыхание. И нюх. Перед глазами предстало нечто обыденное. Но в крайне непривычном состоянии. Труп. Гниющий.
– Мистер Фейн? – спросил я из несдерживаемого интереса.
– Да, – стыдливо ответила мисс Фейн.
– Вы убили его?
– Тень! – схватил меня за ворот Шекспир, оттягивая от женщины. – Что я слышу? Столь абсурдная ересь, напраслина...
– Да, – вдумчиво, без сожаления повторила она. – В какой-то мере. Я хотела бы убрать его отсюда, но это выше моих сил. Пойму, если вы откажи-
– Сколько жмуру? – перебила её Твои Демоны, перевалившись на шкафу в нашу сторону.
– Прости? – непонимающе откликнулась мисс с ноткой смущения.
– Не разберу по вони, давно откинулся?
– Около недели... Может две, трудно уследить за временем в мои годы.
– Годится, – с треском оттолкнувшись от доски под собой, вскочила на ноги Беся. – Забираю на прокорм. Претензии можете направить обратно себе в глотки.
Грубость была встречена слегка удивленной, но с тем благодарной улыбкой мисс. Мышка попыталась помочь вынести тело, подхваченное Твои Демоны под лопатками, но её спугнуло кровожадное шипение. А Шекспира нет... Отчего тот снова был назван Блейком и обруган сквозь стиснутые зубы.
– Он сильно изменился, когда Бени перестал приходить домой, – протянула мисс, покачав головой. – Ему не хватало одной меня... И поначалу мне доставалось за двоих. Но без Бени мне не о чем было беспокоиться. Не оставалось причин оставаться в сознании, держаться за... жизнь? – обернувшись на меня, женщина неуверенно поджала губы.
Помимо необозримой целиком с одной точки гематомы на шее у мисс проглядывался толстый шрам, идущий с макушки головы ко лбу, образующий зазор в волосах. Да и под её бледной, полупрозрачной блузкой, державшейся за счет ворота, крупными темными пятнами просматривались налитые отчаянием следы. Совершенно разной формы. Среди них, казалось, можно было выделить те, что наносились кулаком, те, что остались от хлесткого удара ладонью, и даже такие, что повторяли очертания башмака.
– И он... – два начала столкнулись во мне. Одно могло утвердить, выдвинуть предположение, творя из податливого пламени тот свет, что даст очертание ответа. Его тень. Другое, и и с к р а м и расходящееся по вновь цельному, отлитому в сосуд сознанию, коротнуло на языке судорогой, выдрогнув из гортани короткое и четкое: – Затем изменился. Как?
– Верно... Можно сказать, переменился, – пространно тянула мисс. – Но, по правде, он вернулся к бутылке. Он бросил пить, как мы переехали сюда, начал новую жизнь. Без лишней нагрузки на сердце, оно у него слабое... Было, да, ведь уже и никакое оно не слабое. И не сильное. Не стучит ведь, а значит, и не сердце оно уже.
– Новую жизнь?
– Да... Когда-то ведь он был очень хорошим. Зарабатывал своим творчеством, – предавалась она воспоминаниям, тепля в сердце тусклые чувства.
И я чувствовал их. Мог усилить и узреть. Первое могла сделать сингулярность, распаляя дух. И второе – формировал т о к. Развёртывал чувствуемое построчно, преобразуя в зр им ый образ. Мужчины, что творил и обеспечивал семью. Мужчины, чьи работы приходились по душе многим... А затем никому. Мужчины в кризисе, искавшему музу по пабам на бутылочных доньях. Мужчины, которому предложили контракт. Подписанный от безысходности, обеспечивший им всем место в жизни. Даже давший какую-то надежду. На спокойную жизнь. Но изо дня в день, не находя в ней смысла, он стал вымещать свою злобу на себя на близких... Пока и это не потеряло смысл.
Но в чем вообще был смысл? В том, что откуда-то з н а л произошедшее, не было. В том, что как-то чувствовал их прошлое – тоже. Да и в том настоящем, в котором я – не ум и не Тень – без конца задавал вопросы, ища что-то важное... в жизни? Шесть букв.
– Ответы, – ко ро тн ул о моей голове. – Вопрос.
Их было много. Они плодились без конца. Но один оставался. Один вопрос. И его ответы... Шон Анс? Ш и.
Забудь. Главное в жизни – забыть. н.
Пламя вздымается. Искрится т о к. Тело... падает.
***
Я падаю. Сквозь холодные белые залы и коридоры, проваливаясь сквозь полы-потолки. Падаю, мимо столов, стульев и маркерных досок. Мимо людей в белых халатах. Этаж за этажом, десять, двадцать, сорок. Падаю... до самой бездны.
А в ней и воздух застыл. И я без движения. Подобно... всему окружению. Без жизни, без света. В серой трясине, утянувшей в себя все эмоции до единой. Сама же бесчувственная гуща хранила в себе бездыханное тело. В оковах, цепях на руках и ногах, на стальном троне восседал труп. Обескровленная кожа покрывала кости тонким слоем, едва ли успешно придавая им человеческий облик.
Однако дрогнула рука. С содроганием тянулся вперёд палец. Узник бездны указывал... на меня. Точно испуская последний дух, разомкнулись иссохшие губы. Невесомый голос рухнул на меня тяжестью могильного камня, в единый миг направляя два послания. Предостережение и угрозу:
Держись, Шон | Отступи, Шин
***