Тень для ангела

Квартира Алисы была ее крепостью. Скромной, но своей. Маленькая двушка в пятиэтажке на окраине, которую она годами по крупицам наполняла теплом. В узкой прихожей лежал скромный красный коврик и висело несколько крючков для одежды. Из нее вели две двери: одна в небольшую гостиную, вторая в спальню. Слева от прихожей находилась небольшая кухня, а справа ванная комната.

Гостиная, служившая также столовой и кабинетом, была сердцем квартиры. Главное место в ней занимал немолодой, но уютный диван, застеленный мягким пледом с узором из звезд. Над ним висели ее собственные этюды - акварельные пейзажи и наброски. Книжные полки были битком набиты потрепанными томами, корешок к корешку. На подоконнике стояли несколько горшков с неприхотливыми растениями. На столе лежал ноутбук старой модели.

Спальня была еще меньше, но в ней царил особый, интимный порядок. Односпальная кровать, на которой свободно могли поместится двое людей, с грудой подушек, туалетный столик с косметикой и старый, но добротный шкаф. На стене над кроватью висела вышитая салфетка в рамке, единственная вещь, оставшаяся от матери. Воздух во всей квартире пах не отчаянием, а кофе, старой бумагой и едва уловимым ароматом ее сладких духов.

Алиса, открыв дверь своей квартиры, пропустила незваного гостя вперед. А затем захлопнула ее, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял навязчивый звон. Она ждала, что вот вот сейчас очнется. Что окажется на холодном полу в ванной после того, как потеряла сознание от переутомления. Или в психиатрической клинике, куда ее, наконец, упекли коллеги за нервный срыв.

Она медленно открыла глаза.

Он все еще был здесь.

Могучий, нереально красивый мужчина, стоящий посреди ее прихожей и с любопытством разглядывающий открытую дверь в спальню. Его взгляд скользнул по кровати, по вышивке, по шкафу, и на его лице появилась гримаса легкого презрения и удивления.

Ее квартира показалась ему клеткой, до смешного тесной и бедной. Кай с откровенной брезгливостью осмотрел замызганный диван, заставленные книгами полки и крошечную кухню с подтекающим краном. Он снял порванный пиджак с таким видом, будто это была какая-то тряпка и бросил его на недавно вымытый пол.

— Ну и берлога. — констатировал он, водя пальцем по полке и с презрением разглядывая пыль на кончиках ногтей. — Я в своих владениях конюшни для грешников лучше содержу. От них хотя бы исходит приятный аромат страдания. А здесь... — он скептически понюхал воздух. — Пахнет тоской и дешевым средством для мытья посуды.

«Галлюцинация. — лихорадочно подумала Алиса, сжимая виски пальцами. — Слишком яркая. Слишком реальная и подробная. От переутомления. Или от голода. Да, точно. Нужно поесть, и все пройдет».

— Тебе никто не рад, можешь искать себе другие конюшни. —пыталась она сказать твердо, но голос дрогнул. — И кстати. Можешь... э-э... раствориться обратно в моем воображении. Сеанс самогипноза окончен.

— Очаровательно. Ты решила, что я плод твоего больного сознания? Поверь, если бы твой разум был способен на такое, ты бы не работала в той забегаловке и не жила в этой... коробке. Молчи и делай, что сказано. — он развалился на ее диване, заняв собой все пространство. Его золотые глаза, как прожекторы, изучали ее, следя за каждым движением.

— Откуда... — ее голос сорвался на шепот. Она сглотнула комок в горле и попыталась снова, глядя прямо в его золотые глаза, пытаясь найти в них хоть каплю человеческого. — Откуда ты знаешь, где я работаю? Я тебе не говорила.

Он смотрел на нее несколько секунд, и на его идеально симметричном лице появилось выражение легкого, почти скучающего удивления, словно ее вопрос был до смешного наивен.

— Пахнешь, глупышка. — ответил он просто, как если бы объяснял очевидное ребенку. — Ты вся пропахла дешевым кофе, пережаренным маслом и... отчаянием. — он глубоко вдохнул, и его веки на мгновение сомкнулись, словно он наслаждался ароматом дорогого вина. — Этот специфический букет не спутать ни с чем. Он кричит о забегаловке на каждом шагу.

Алиса почувствовала, как по ее щекам разливается жгучий румянец стыда. Он не просто знал. Он видел ее. Видел всю ее убогую, жалкую жизнь, чувствовал запах дешевой еды, и теперь с презрением констатировал это, как неоспоримый факт. Это было хуже, чем если бы он прочитал ее мысли. Ее последняя попытка найти логическое объяснение, что он мог подсмотреть, проследить, разбилась о его слова. Он не следил. Он просто понюхал и увидел. Как хищник.

— Это бред...— прошептала она уже себе, отходя к кухне и наливая воду в чайник дрожащими руками. — Высокая температура. Или... или подсыпали чего-то в кофе. Да! ЛСД. Это галлюциногенный трип. Очень реалистичный.

Она включила чайник, и его привычный громкий звук должен был успокоить, вернуть ощущение реальности. Но оно не возвращалось.

— Чай. Крепкий. И если у тебя есть хоть капля чувства самосохранения, не пытайся травить меня. Последняя, кто подсыпала мне мышьяк в вино, сейчас украшает собой фонтан в моем саду. В виде статуи. Очень реалистичной.

Алиса молча положила в две чашки самые дешевые чайные пакетики. Руки дрожали. Это не могло быть правдой. Демонов не существует. Их не существует! Демон... Прямо как в тех дурацких романтических романах, которые она иногда тайком читала, чтобы отвлечься. Только в книгах демоны были обаятельными и в каких-то моментах ранимыми. Этот же был насквозь пропитан высокомерием и опасностью.

Свет от торшера выхватывал его из полумрака, словно софит на темной сцене. Его бледная кожа, казалось, впитывала свет, чтобы отдать его обратно холодным, фарфоровым сиянием. Он сидел неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась готовая к взрыву энергия. И тогда она заметила деталь, которую не разглядела раньше из-за страха или его высокого роста. Из-под ворота его дорогой, но порванной рубашки на шее, чуть выше ключицы, выступал край татуировки. Это не было похоже на обычную татуировку. Казалось, самую кожу прожигал сложный, темный узор, напоминающий то ли древние руны, то ли какие-то трещины. Линии были настолько черными, что казались дырами на его коже, а в их переплетениях, если приглядеться, чудилось движение будто тени шевелились в такт его дыханию. Концы узора, похожие на шипы или когти, уходили под ткань, оставляя простор для самого жуткого воображения. Эта метка выглядела живой, древней и опасной, и она пульсировала едва заметным багровым светом, когда он поворачивал голову. Вид этой отметины на его идеальной коже вызывал противоречивые чувства, одновременно отталкивал и притягивал. Это было физическое доказательство его особенности, его принадлежности к миру, о котором она ничего не знала. Он был не просто красивым мужчиной со странными глазами. Он был существом, древним и могущественным.

Она поставила чашку перед ним. Он взял ее, его пальцы снова коснулись ее кожи, и она отшатнулась, как от ожога. Прикосновение было обжигающе реальным.

— Пугливая, — заметил он с удовлетворением. — Это хорошо. Страх обостряет чувства. И вкусовые рецепторы, кстати.

— Я не напугана, мне противно. — солгала она, отходя к окну и потирая запястье.

— Врешь. Я чувствую страх. Он сладкий, пряный. Как перец. — он отхлебнул чай и скривился так, будто от вкуса мочи. — Что это за отвар? Ты все же пытаешься отравить меня? Это вода, в которой стирали носки несчастного грешника?

Истерический смех подкатил к ее горлу. Он был слишком... детализированным. Слишком живым. У галлюцинаций не бывает такого выражения лица, полного искреннего, брезгливого недоумения. У бреда не бывает такого четкого, объемного голоса, который, казалось, вибрирует в самой кости.

— Это самый обычный чай! — взорвалась она, и ее крик прозвучал слишком громко в тихой квартире. — Если ты такой изысканный, иди в свой ад и пей там кровь младенцев или что вы там любите!

Он отложил чашку и медленно поднялся с дивана. Его рост снова подавил ее. Он приблизился, заставляя отступить к холодной стене возле холодильника.

— Мы любим много чего, little mouse. Страх. Отчаяние. Разбитые надежды. А еще мы очень любим, когда нам бросают вызов. — он уперся руками в стену по обе стороны от ее головы, заключив ее в ловушку. — Ты бросила мне вызов. И теперь ты моя. Твоя душа, твое тело, твои слабые попытки сопротивления — все это мое новое развлечение. Пока мне не станет скучно.

И в тот момент, под давлением его нечеловеческого взгляда, под грузом его абсолютной, непоколебимой уверенности, последние остатки ее рационального мира рухнули. Она больше не могла объяснить это усталостью, голодом или наркотиками. Это было правдой. Невероятной, невозможной, пугающей до самого нутра, но правдой.

— А что потом? — прошептала она, ненавидя себя за дрожь в голосе.

Мгновенная перемена в его глазах была пугающей. Насмешка с лица пропала, сменившись ледяной, бездонной серьезностью. Он не ответил. Вместо этого его рука молниеносно сместилась ниже. Его пальцы сомкнулись на ее поврежденном запястье точно там, где уже была засохшая кровь от его ногтей. Алиса вскрикнула от шока и острой, обжигающей боли. Он не просто держал, он сжимал, с абсолютной, безжалостной силой, вжимая свои острые, идеальные ногти в едва затянувшиеся царапины.

— А-ай! Отпусти! — она попыталась вырваться, но его хватка была стальной.

— Потом? — голос Кая стал тихим, шепотом, который был страшнее любого крика. Он притянул ее за руку ближе, заставляя смотреть в свои горящие золотом глаза. — Потом будет больно. Такой боли, которую твой маленький смертный разум не может даже вообразить.

Боль в запястье пульсировала в такт его словам, становясь ярче и невыносимее с каждым мгновением. Она чувствовала, как под его ногтями вновь проступает тепло ее крови.

— Я буду растягивать твою душу, как тончайшую нить, и любоваться ее переливами на свету. — он говорил почти ласково, но его глаза были пусты и безжалостны. — Я буду слушать, как ты поешь для меня от отчаяния. А когда мне надоест мелодия...

Он потянул ее за руку еще ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание обжигало ее губы.

— ...я сорву последнюю ноту и сохраню ее в самой темной из своих коллекций. Твое молчание будет моим самым ценным приобретением. Понятно?

Слезы боли и унижения выступили на ее глазах. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, полностью раздавленная его волей и этой физической, осязаемой демонстрацией его власти над ней. Как бы не пыталась она держаться стойко, ничего не вышло. Только тогда он разжал пальцы. На ее запястье остались свежие, багровые следы поверх старых.

— Прекрасно. — маска легкой насмешки вернулась на его лицо, он отошел и снова устроился на диване, как будто ничего не произошло. — А теперь найди мне что-нибудь поесть. Перемещение между мирами выматывает. Мне нужно подкрепиться, прежде чем я решу, с какой части тебя мне начать десерт.

Алиса не могла пошевелиться. Она стояла, отойдя от стены и уже прижавшись спиной к холодильнику, и тупо смотрела на свое запястье. Боль была яркой, ясной точкой в хаосе ее мыслей, якорем, который не давал ей провалиться в абсолютный ужас. Но помимо боли, было другое чувство, глубокое, невыносимое унижение. Он не просто прикоснулся к ней. Он пометил ее. Снова. Словно закрепляя свои права на собственность. Воздух все еще вибрировал от его низкого, тихого голоса, и в ушах стоял звон. Образы, которые он нарисовал: растянутая душа, пение от отчаяния, жгли сознание, вызывая тошноту и головокружение. Это был страх перед неизвестностью. Это была конкретная, подробная инструкция к ее уничтожению, произнесенная с леденящей душу наигранной нежностью. Он наблюдал за ней, склонив голову набок, с видом ученого, изучающего реакцию подопытного животного на раздражитель.

— Эй, земля вызывает маленькую мышку. — раздался громкий голос Кая, отвлекая от всех мыслей в голове. — Я сказал, я голоден. Ты оглохла от страха или просто медлительна от природы?

Его тон вернул ее в реальность, кухню, где она стояла в позоре со своим окровавленным запястьем. Гнев, острый и спасительный, на секунду затмил собой страх. Как он смеет? Как он смеет так с ней обращаться, вломиться в ее дом, угрожать ей и еще и требовать ужин? Но гнев тут же угас, подавленный тяжелой, свинцовой реальностью. Он мог сделать это. Все, что он сказал. И еще хуже. Внутри все кричало. Протестовало. Хотело схватить нож и воткнуть ему в горло. Но она знала, что это будет ее последним поступком в этой жизни. И она инстинктивно цеплялась за эту жизнь, как утопающий за соломинку. В голове звучал голос: «Он голоден. Голодный демон в моей квартире. Это плохо. Это очень, очень плохо». Отчаянная мысль пронзила мозг. Накорми его. Может, тогда он станет чуть добрее? Или просто уснет? Как крокодил после обильной трапезы. Напуганная до полусмерти, она, вытерев остатки слез, резко развернулась и рывком открыла холодильник. Внутри царило уныние: полпачки сливочного масла, батон с подозрительным белым налетом на срезе, творог, три яйца и 2 банки маринованных огурцов.

— Э-э... — растерянно произнесла она, заслоняя собой скудное содержимое.

— Что там? — лениво поинтересовался Кай, не поворачивая головы.

— Еды море! — соврала Алиса с неприкрытой истерикой в голосе. — Устрицы, фуа-гра, трюфеля... Вас что-то конкретное интересует?

—Наконец-то! Искра! — произнес он, не вставая с дивана. — Я уже начал думать, что сломал тебя окончательно. Покажи мне, что ты там прячешь.

Кай поднялся и медленно подошел, заглянув в холодильник через ее плечо. Он молчал несколько секунд, а затем громко, от всей груди, рассмеялся. Это был не тот холодный, насмешливый смех, что был раньше, а искренний, громовой грохот, от которого задребезжала посуда в шкафу.

— О, великие бездны! — воскликнул он, вытирая несуществующую слезу. — Это и есть пиршество смертных? Плесень и соленые овощи в стеклянной темнице? Я видел пиры, длящиеся сто лет, и пиры, где подавали сердца живых драконов, но это... это нечто новое.

Он был непредсказуем. Абсолютно. Алиса не понимала резкой смены его настроения. Вдруг его смех стих. Он взял у нее из рук банку с огурцами, повертел ее в руках с видом ученого, изучающего редкий артефакт.

— Ладно. — неожиданно сдался он. — Будь по-твоему. Я рискну. Покажи мне, что смертные находят такого восхитительного в... этом. — Он кивнул на банку.

Алиса открыла банку и выложила огурцы на тарелку. Руки у нее тряслись. Кай взял один огурец двумя пальцами, с любопытством его разглядывая.

— Интересно. — пробормотал он. — Напоминает заспиртованного гремлина. Только менее аппетитно.

Он откусил кончик. Его лицо скривилось.

— Кисло. Хрустит. И... на удивление, не отвратительно. — он доел огурец и взял второй. — Есть в этом какая-то примитивная прелесть. Как есть сырых насекомых.

Алиса наблюдала за ним, затаив дыхание. Могучий повелитель тьмы, демон высшего круга, стоял на ее кухне и ел маринованные огурцы с подсохшим батоном. Зрелище было настолько сюрреалистичным, что страх понемногу стал отступать, уступая место ошеломленному недоумению. Закончив с огурцами, он повернулся к ней.

— Ну что ж. Я почти наелся. Теперь можно приступать к главному.

Сердце Алисы упало. Вот оно. Конец.

— К... к главному?

— Конечно. — он зевнул во всю свою могущественную пасть, обнажив идеальные, но слишком острые зубы. — Ко сну. Эта пища смертных навевает невыносимую сонливость. Твоя кровать, я полагаю, тоже представляет собой образец убогого комфорта?

Не дожидаясь ответа, он направился в спальню. Алиса замерла в ступоре.

— Эй! — крикнула она ему вслед, найдя в себе остатки храбрости. — Это моя кровать!

— Теперь наша. Не волнуйся. Я оставлю тебе немного места. Если будешь вести себя тихо. — из спальни донесся его голос, уже сонный и немного раздраженный.

Алиса осталась стоять на кухне, среди крошек и огуречного рассола, слушая, как в ее спальне устраивается на ночлег демон. Ее запястье ныло, напоминая о цене, которую она только что заплатила за банку маринованных огурцов. Она была в ловушке. В ее собственном доме. С наглым, капризным, непредсказуемым и до ужаса опасным существом, которое только что съело практически все ее огурцы и заняло ее кровать. Первой мыслью было остаться на кухне, караулить, не смыкая глаз, сжимая в руках вазу как оружие. Но ее тело, измученное двойной сменой и шоком, требовало хоть какого-то подобия нормальности.

Сжав зубы, она, крадучись, как вор в собственном доме, пролезла в ванную комнату, стараясь не издать ни звука. Она щелкнула замком. Это жалкая, бесполезная преграда для него, но хоть какой-то психологический барьер. Она полностью раздевалась и шагнула в душевую кабину, даже не отодвинув шторку до конца, и с силой рванула рычаг смесителя, сама не зная, чего хочет ошпариться или, наоборот, заледенеть. Алиса стояла под горячими струями воды, и пар окутывал ее, словно пытаясь скрыть от посторонних глаз то, что она и сама старалась не замечать. Вода стекала по телу, которое никак не соответствовало ее представлению о себе как о серой, неуклюжей мыши. Ее плечи были узкими, изящными, но твердостью в линии, выдавшей годы ношения тяжелых подносов. Грудь — не пышная, но аккуратная и высокая, с бледной, нежной кожей, на которой вода собиралась в жемчужные капли. Стройная линия талии резко контрастировала с плавным изгибом бедер: щедрых, округлых, созданных не для демонстрации, а для настоящей, земной женственности. Длинные ноги были сильными от постоянной беготни между столиками, с тонкими лодыжками и упругими икрами. На внутренней стороне бедра, чуть выше колена, пряталась маленькая родинка, о которой знала только она сама. Она провела руками по животу, плоскому, но мягкому, не испещренному кубиками пресса, а живому и настоящему. Ее кожа была бархатистой, почти перламутровой от пара, и на ней проступал легкий румянец от горячей воды и от смутного стыда за то, что она рассматривает себя в такой момент. Это было тело, незнакомое даже ей самой. Не утонченная хрупкость, а крепкая, почти дикая грация, скрытая под слоями обыденности и неуверенности в себе.

Переоделась она в черную просторную футболку и спортивные штаны, ничего, что могло бы хоть как-то привлечь его внимание, ничего женственного или соблазнительного. Ей хотелось стать невидимкой, серой мышкой, слиться с интерьером и быть для него максимально неинтересной.

Выбравшись из ванной, она замерла в коридоре. Из-за двери в спальню по-прежнему не доносилось ни звука. Тишина была пугающей. Он спал? Притворялся? Или просто исчез, растворился? Она не решилась проверять. На цыпочках она вернулась на кухню, налила себе стакан воды и только тогда позволила себе опуститься на диван.

Вскоре она заснула, точнее, потеряла сознание от усталости, подперев дверь стулом и прижав к груди тяжелую стеклянную вазу, на случай, если его потянет на ночную демоническую активность. Из спальни доносилось лишь ровное, мощное дыхание и иногда тихое, гортанное ворчание на непонятном языке. Казалось, ночь никогда не закончится. Сон пришел к ней тяжелый, как свинец, и мгновенно перешел в кошмар.

Ей снилось, что она бежит по бесконечному лабиринту из своих же книжных полок. Полки громоздились до самого неба, а с их страниц на нее сыпались буквы, цепляясь за одежду и кожу, как колючие насекомые. Воздух был густым и сладким, пахнущим так, как тот туман на пустыре — гарью, ладаном и озоном. За ней кто-то гнался. Она не видела его, но слышала мерные, неспешные шаги, скрежет когтей по стенам и тихое, довольное посвистывание. Она знала, что это Он.

— Little mouse... — раздавался его голос прямо у нее в ухе, хотя его нигде не было видно. — Куда ты бежишь? Ты же знаешь, все дороги ведут ко мне.

Она свернула за угол и врезалась в него. Он стоял, прислонившись к полкам, в своем идеальном костюме, без единого намека на потрепанность. В руках он держал ее банку с маринованными огурцами.

— Не хочешь ли закусить перед основным блюдом? — вежливо предложил он и встряхнул банку.

Вместо огурцов в мутном рассоле плавали крошечные, светящиеся зеленым души. Они стучались о стекло, словно просясь наружу. Алиса отшатнулась. Внезапно интерьер ее квартиры начал таять. Стены поползли вниз, как растопленный воск, обнажая бескрайнее багровое небо с двумя спутниками — кровавым и ядовито-зеленым. Пол под ногами стал зыбким и горячим, как живая плоть. А Кай рос. Его тень накрыла ее с головой, а золотые глаза вспыхнули, как пара миниатюрных солнц.

— Посмотри на меня, Алиса. — прогремел его голос, от которого задрожала реальность. — Посмотри, кого ты впустила в свой дом.

Он больше не был просто красивым мужчиной. Рога из черного обсидиана проросли из его идеальных волос, а за спиной развернулись огромные крылья, пронзенные в нескольких местах изящными, словно шипы, костями. От него исходил жар раскаленной печи. Он шагнул к ней, и земля задрожала.

— Ты думаешь, я пришел за твоей душой? — он наклонился, и его дыхание опалило ей лицо. — Я пришел за всем. За твоими страхами. За твоими снами. За каждой секундой твоего жалкого, мимолетного существования. Ты стала моей с момента твоего первого вздоха, просто не знала об этом.

Его рука с длинными, острыми ногтями потянулась к ее груди, не чтобы вырвать сердце, а чтобы прикоснуться. От ужаса во сне Алиса не могла пошевелиться.

— Ты моя... — прошептал он, и его голос вдруг стал странно нежным, почти человеческим. — Моя тишина перед бурей. Мое забвение...

Его пальцы почти коснулись ее кожи...

Алиса дернулась и проснулась, сердце бешено колотилось, тело было покрыто липким холодным потом. В комнате было темно и тихо. Ледяной ужас сна еще сковывал ее, образы растянутой души и золотых глаз медленно рассеивались, оставляя после себя лишь смутную, давящую тревогу. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к звенящей тишине. Из спальни не доносилось ни звука. Ни дыхания, ни храпа. Абсолютная, гнетущая тишина, которая давила на уши хуже любого шума.

«Он ушел?» — пронеслось в голове слабой, безумной надеждой.

Может, все это и правда был кошмар? Инстинкт кричал ей подкрасться к двери, заглянуть в щель, узнать. Узнать, дышит ли он, не исчез ли, не превратился ли в ночной кошмар, который можно просто переждать до утра. Но ее тело, изможденное страхом и недосыпом, воспротивилось. Ноги стали ватными, а веки налились свинцом. Мысль о том, чтобы увидеть его неподвижное, бездыханное тело или, что хуже, встретиться с его бодрствующим взглядом, вызывала тошнотворную слабость. Она осталась лежать. Зарывшись лицом в подушку, которая все еще пахла ее шампунем. Это было бегство. Трусливое, необходимое бегство. Она вжалась в диван, стараясь стать меньше, незаметнее, и зажмурилась, изо всех сил пытаясь думать ни о чем. Через несколько минут ее сон накатил на нее тяжелой, темной волной, почти мгновенно и без сновидений, похоронив под собой и страх, и ужас. Ее последней осознанной мыслью было то, что она, возможно, просто сошла с ума. И в этом безумии было своеобразное, горькое утешение. Рассвет уже заглядывал в окна, окрашивая комнату в серые, безрадостные тона. Ночь закончилась. Но ее ночной кошмар только начинался. И теперь она знала — его имя Кай.

Примечание: Кай может обращаться к Алисе "little mouse" либо же "маленькая мышка". Это не ошибка, в первом варианте он говорит на английском языке, а во втором варианте на русском. Нашему главному герою нравится первый вариант, поэтому он будет встречаться в диалогах чаще.