Хроники личного позора
Оставшиеся дни круиза прошли для меня как в тумане. Туман этот был густым, липким и состоял исключительно из моих позоров. Минхо, как верный летописец, записывал каждый мой провал в телефон, и к концу путешествия у него набралась целая энциклопедия под названием «Подвиги Джисона».
В последний день круиза мы завтракали с бабушкой Ким. Она плакала, я плакал, Минхо сидел с видом человека, который привык к моим слезам.
— Вы были лучшим развлечением в моей жизни, — сказала бабушка Ким, обнимая меня.
— Я старался, — сказал я, всхлипывая.
— Вы не старались, — она отстранилась и посмотрела на меня. — Вы просто были собой. И это было прекрасно.
— Я буду скучать, — сказал я.
— Я тоже, — она повернулась к Минхо. — Берегите его. И смейтесь над ним. Это помогает.
— Я смеюсь каждый день, — сказал Минхо. — Это единственное, что меня держит.
— Вы хороший муж, — сказала бабушка Ким. — Терпеливый.
— Я тренируюсь, — ответил Минхо.
Мы обменялись номерами, пообещали писать и звонить, и я чувствовал, что теряю не просто знакомую, а настоящего друга. Друга, который видел меня голым в бассейне и все равно меня полюбил.
Обедали мы уже с Нилом и Заком. Они рассказали, что уже забронировали следующий круиз — через год, и предложили нам поехать вместе.
— Если выживем, — сказал Минхо, глядя на меня.
— Мы выживем, — сказал я. — Я буду аккуратнее.
— Ты никогда не будешь аккуратнее, — сказал Зак. — И в этом твоя прелесть.
— Спасибо, — сказал я, не зная, комплимент это или оскорбление.
— Это комплимент, — сказал Нил, угадав мои мысли. — С тобой весело.
Когда мы выходили с корабля, Минхо держал меня за руку. Я чувствовал его напряжение — он ждал, что я споткнусь, упаду, опозорюсь в последний момент. Но я шел ровно. Мои ноги, которые за четырнадцать дней превратились в моих злейших врагов, вдруг стали послушными.
— Странно, — сказал Минхо, когда мы стояли на причале.
— Что странно?
— Ты не опозорился, — он посмотрел на меня с подозрением. — Ни разу за сегодня.
— Я могу быть аккуратным, — обиделся я.
— Ты не был аккуратным две недели, — сказал Минхо. — А тут вдруг стал.
— Я вырос, — сказал я. — Я изменился. Круиз меня перевоспитал.
— Круиз тебя не перевоспитал, — усмехнулся Минхо. — Ты просто экономишь силы для самолета.
— Я не буду позориться в самолете! — заявил я.
— Конечно, не будешь, — сказал Минхо, и в его голосе было столько скептицизма, что я даже обиделся.
Мы поднялись в самолет. Бизнес-класс, как и в прошлый раз, был почти пуст. Мы сели в кресла — я у окна, Минхо у прохода. Я пристегнулся, положил руки на подлокотники и принял позу человека, который знает, как вести себя в общественном транспорте.
— Ты выглядишь неестественно, — заметил Минхо.
— Я выгляжу идеально, — поправил я. — Расслабься. В этот раз никаких эксцессов.
Самолет взлетел, набрал высоту, и все шло идеально. Я даже не пил, чтобы не рисковать. Я сидел, смотрел в окно, чувствовал себя победителем.
Через час Минхо задремал. Его голова склонилась набок, дыхание стало ровным, и я смотрел на него и думал о том, как сильно я его люблю. О том, как он терпел меня все эти дни. Как смеялся, когда я падал, обливался, терял одежду. Как ловил меня каждый раз, когда я летел в пропасть.
Я наклонился к нему, чтобы поцеловать в щеку, и в этот момент самолет тряхнуло. Мои губы соскользнули с его щеки и приземлились прямо на его губы. Минхо открыл глаза. Я замер.
— Ты целуешь меня, пока я сплю? — спросил он хриплым голосом.
— Я хотел поцеловать в щеку, — прошептал я. — Самолет тряхнуло.
— Самолет тряхнуло, и ты поцеловал меня в губы?
— Да.
— И сейчас ты смотришь на меня так, будто я твоя мечта?
— Ты моя мечта, — сказал я, и это была правда.
Минхо смотрел на меня, и я видел, как его глаза темнеют.
— Ты знаешь, что я хочу сделать? — спросил он.
— Что?
— То, что мы не доделали в прошлый раз, — он оглядел пустой салон. — В самолете. Под пледом.
— Здесь люди, — прошептал я, но мое сердце уже колотилось.
— Здесь никого, — он накрыл нас пледом, и его рука скользнула под мою футболку.
— Минхо, — выдохнул я, но он уже расстегивал мои штаны.
— Тихо, — прошептал он. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали?
Я не хотел. Я хотел, чтобы он продолжал.
Его рука двигалась медленно, уверенно, и я чувствовал, как все тело расслабляется, подчиняясь ему. Я вцепился в подлокотник, закусил губу, пытаясь не издать ни звука.
— Ты сегодня тихий, — прошептал Минхо, и его дыхание обожгло мое ухо.
— Ты сегодня... — я не смог закончить, потому что он сжал сильнее.
Я неожиданно кончил, зажмурившись, чувствуя, как волна удовольствия накрывает меня с головой. Минхо вытер руку салфеткой, поправил мои штаны и откинулся на спинку кресла.
— Ну, — сказал он. — Ты опозорился.
— Я не опозорился, — прошептал я, все еще тяжело дыша. — Я... это был секс.
— Ты кончил в самолете за десять секунд, — сказал он.
— Я не специально!
— Ты никогда не специально, — он поцеловал меня в лоб. — Но это был позор. Самый приятный позор за всю поездку.
— Ты ужасный муж, — сказал я, чувствуя, как сон накрывает.
— Я знаю, — ответил он.
Такси довезло нас до дома без происшествий. Коты встретили нас у двери, обнюхали чемоданы и разбежались.
— Я по ним скучал, — сказал я, падая на диван.
— Я по тебе скучал, — сказал Минхо, падая рядом. — Даже когда ты был рядом.
— Это как?
— Это значит, что я люблю тебя, — он повернулся ко мне. — Даже когда ты топишь нас в каяке. Даже когда обливаешь мои книги. Даже когда разбиваешь мне нос. Даже когда падаешь с беговой дорожки. Даже когда выигрываешь в казино своим падением. И даже когда кончаешь в самолете.
— Это был лучший позор, — сказал я, чувствуя, как сон накрывает.
— Это был лучший круиз, — сказал Минхо, целуя меня в макушку. — Потому что ты был со мной.
— Я всегда буду с тобой, — прошептал я.
— Знаю, — ответил он. — И всегда буду ловить тебя, когда ты падаешь.
— Даже если не падаю?
— Даже если не падаешь, — сказал он. — Потому что ты — мой.
И это было главным.
Мы были дома. Настоящий дом, с неподвижным полом, с кроватями, которые не качаются, с котами, которые смотрели на нас с дивана с выражением «вы вернулись? ну ок, покормите нас». Я стоял посреди гостиной, вдыхал знакомый запах нашего дома и чувствовал, как внутри разливается тепло. И еще кое-что. Желание. Такое сильное, что я даже удивился.
— Минхо, — сказал я, подходя к нему сзади и обнимая за талию, пока он разбирал чемодан.
— Ммм?
— Две недели, — прошептал я ему в ухо. — Две недели мы спали в кровати, которая качалась. Двадцать дней я не мог нормально... ну... ты понимаешь.
— Не понимаю, — сказал Минхо, и я знал, что он притворяется.
— Я хочу секса, — сказал я прямо. — Настоящего. В нашем доме. Где ничего не качается, не падает и не мешает.
Минхо повернулся и посмотрел на меня. В его глазах была та самая усмешка, которую я любил.
— Ты хочешь секса? — переспросил он.
— Хочу, — я придвинулся ближе, обхватив его за шею. — Хочу тебя. Сейчас. Здесь. В нашем доме. Без бабушек, без дельфинов, без спасательных кругов.
— Звучит как план, — сказал Минхо, и его руки легли мне на талию. — Но ты уверен, что твой организм выдержит? Две недели позора, и теперь ты хочешь заняться сексом без происшествий?
— Будет без происшествий, — пообещал я, чувствуя, как его пальцы скользят под мою футболку. — Я дома. Здесь ничего не может пойти не так.
— Ты это говорил перед каждым завтраком, — напомнил Минхо, но его голос стал ниже.
— Это другое, — я потянул его за руку к кухне. — Пойдем.
— На кухню? — он поднял бровь.
— А почему нет? — я развернулся к нему, пятясь задом к кухонному столу. — Мы никогда не делали это на кухне. Четырнадцать дней круиза, четырнадцать дней тесноты. А здесь — простор. Стол. Свет. Еда в холодильнике, если захочется перекусить после.
— Ты планируешь перекусить после секса? — усмехнулся Минхо, следуя за мной.
— Я планирую много всего, — я уперся бедрами в край стола и посмотрел на него снизу вверх, придав лицу максимально соблазнительное выражение. — Например, соблазнить тебя настолько, чтобы ты забыл все мои позоры.
— Это будет сложно, — сказал Минхо, подходя вплотную.
— Я люблю сложности, — я провел рукой по его груди, чувствуя, как его дыхание учащается.
Я решил, что нужно создать атмосферу. Приглушенный свет, свечи, романтика. Я отстранился от Минхо, подошел к выключателю и с драматическим размахом щелкнул им. Вместо того чтобы приглушить свет, я вырубил электричество во всей квартире.
Полная темнота. Тишина. Только где-то внизу щелкнул автомат, и я понял, что нажал не тот рычажок.
— Джисон, — голос Минхо донесся из темноты.
— Я сейчас, — я начал шарить по стене, пытаясь найти выключатель обратно. Нащупал что-то, щелкнул. Ничего. Щелкнул другой. Ничего. Щелкнул третий — и с кухни донесся оглушительный треск. Я включил миксер, который стоял на столе и был воткнут в розетку. Миксер зажужжал, подпрыгнул на столе и с грохотом упал на пол, продолжая крутить венчиками по ламинату.
— Что происходит? — спросил Минхо из темноты.
— Я пытаюсь включить свет! — заорал я, начиная паниковать.
Я щелкал выключателями как сумасшедший, и каждый щелчок сопровождался каким-нибудь звуком: где-то загудела вытяжка, где-то заиграло радио, которое я забыл выключить месяц назад, где-то зажужжала зубная щетка из ванной. Вся квартира ожила. Миксер ползал по полу, радио орало старую песню, вытяжка гудела как взлетающий самолет, а я стоял в темноте и щелкал выключателями, чувствуя, что романтическая атмосфера улетучивается.
— Джисон, — сказал Минхо, и я услышал, что он смеется.
— Я сейчас все исправлю! — я наконец нащупал нужный рычажок, щелкнул — и свет загорелся.
Я стоял посреди кухни, весь в поту, с видом человека, который только что разбомбил электростанцию. Минхо смотрел на меня, прислонившись к косяку, и его плечи тряслись.
— Ты хотел романтики? — спросил он.
— Я хотел приглушить свет, — прошептал я.
— Ты отключил всю квартиру, — сказал Минхо. — А потом включил миксер, радио, вытяжку и зубную щетку.
— Это был первый, — сказал я, чувствуя, что сдаюсь.
— Первый, — согласился он, выключая миксер ногой. — Но мы продолжаем.
Я решил, что нужно брать инициативу в свои руки. Я подошел к Минхо, прижал его к холодильнику и начал целовать. Долго, глубоко, так, чтобы он забыл о выключенном электричестве. Он застонал, и я почувствовал, как его руки скользят по моей спине, спускаясь ниже.
— Хочешь чего-нибудь холодного? — прошептал я, отстраняясь. — Освежающего?
— Что ты задумал? — спросил он, и в его глазах появился интерес.
Я развернулся, открыл морозилку и с видом фокусника достал кубик льда. Я повертел его перед лицом Минхо, облизал, а потом провел им по его груди. Минхо выдохнул, и я, воодушевленный успехом, провел льдом ниже, по животу, к поясу штанов, оттянув их.
И тут лед выскользнул из моих пальцев. Он упал прямо в штаны Минхо. Минхо дернулся, я дернулся, и лед, вместо того чтобы выпасть, заскользил дальше. Минхо подпрыгнул, ударился головой о полку холодильника, с которой посыпались банки с соленьями. Огурцы покатились по полу, помидоры разбились, рассол потек по ламинату.
Я стоял с открытым ртом, смотрел, как Минхо вытряхивает лед из штанов, и чувствовал, что второй позор случился.
— Лед, — сказал Минхо, вытаскивая наконец кубик из-за пояса. — Лед, Джисон.
— Я хотел сделать приятно, — прошептал я.
— Ты засунул лед мне в штаны, — сказал он, и я увидел, что его губы дрожат. — А потом обрушил на меня банки с соленьями.
— Это был несчастный случай.
— Это был второй позор, — сказал Минхо, отряхиваясь. — Но знаешь что? Я все еще хочу тебя.
Он схватил меня за талию, развернул и прижал к столу. Его руки скользнули под мою футболку, стягивая ее через голову. Я оказался прижат к холодной столешнице, чувствуя, как его пальцы расстегивают мои штаны.
— Смазка? — спросил он, стягивая с меня джинсы вместе с бельем.
— В ящике, — выдохнул я, кивая на кухонный шкафчик. — Я там... храню... на всякий случай.
Минхо открыл ящик, запустил руку и вытащил тюбик. Выдавил содержимое на пальцы. Всё было правильно. Прозрачная, скользкая, пахнущая нейтрально. Я выдохнул с облегчением. Хотя бы с этим не опозорился.
Минхо смазал пальцы, скользнул между моих ягодиц, и я выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит. Я сидел на столе, обхватив его ногами, и чувствовал, как его пальцы работают медленно, осторожно, растягивая меня.
Он нанес смазку на себя и приставил головку ко входу. Я обхватил его ногами сильнее, притягивая ближе, и он вошел. Медленно, глубоко, так, что я выгнулся на столе, вцепившись в его плечи.
— Да, — выдохнул я.
Он начал двигаться, и я чувствовал, как каждое его движение отзывается во всем теле. Я хотел сказать ему что-то грязное, что-то, что заставит его потерять контроль.
— Давай я буду сверху, — сказал я. — Я хочу тебя оседлать
Минхо посмотрел на меня, усмехнулся и лег на спину прямо на кухонном столе. Я навис над ним, чувствуя себя почти уверенно. Я пристроился, опустился на него, и это было хорошо. Я начал двигаться, задавая ритм, и Минхо застонал, вцепившись в мои бедра.
Я ускорился, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Я был почти там, почти на грани, когда мои ноги начали предавать меня.
— Я устал, — прошептал я.
Минхо перекатился, нависнув надо мной. Мы лежали на полу, среди разгрома, который я устроил, и он смотрел на меня сверху вниз.
Он вошел, и я выдохнул, чувствуя, как все становится на свои места. Он двигался медленно, глубоко, и я чувствовал, как оргазм нарастает снова. Я обхватил его ногами, притягивая ближе, и он застонал, ускоряясь.
— Сейчас, — прошептал он. — Еще немного.
Я закрыл глаза, чувствуя, как волна накрывает. Я был на грани, я уже чувствовал вкус оргазма, и в этот момент моя рука, которая лежала на полу, нащупала что-то. Я рефлекторно сжал пальцы.
Это был огурец. Соленый огурец, который выкатился из банки. Я сжал его так сильно, что он лопнул, и рассол брызнул мне в лицо, на Минхо, на пол, на все вокруг.
— А-а-а! — заорал я, не то от оргазма, не то от неожиданности.
Минхо замер. Я замер. Огуречный сок капал с моего лица.
— Ты кончил? — спросил Минхо, глядя на меня сверху вниз.
— Я... — я чувствовал, как волна удовольствия смешивается с волной стыда. — Да.
— И раздавил огурец, — сказал Минхо.
— Это был рефлекс.
— Ты раздавил огурец во время оргазма, — сказал Минхо, и я увидел, что его лицо искажено от сдерживаемого смеха. .
— Я ненавижу огурцы, — сказал я, глядя в потолок.
— Я тоже, — сказал Минхо, и вдруг рассмеялся. Я смотрел на него, на рассол, на огурцы, на разбитые банки, и тоже начал смеяться.
Мы лежали на полу, голые, в рассоле, с раздавленным огурцом между нами, и смеялись так, что у нас текли слезы.
— Я хотел как лучше, — сказал я, пытаясь остановить смех.
— Ты хотел как лучше, — он притянул меня к себе. — И у тебя получилось. Это был лучший секс в моей жизни.
— Правда? — я не поверил.
— Правда, — он поцеловал меня в лоб, не обращая внимания на рассол, который был у меня на лице. — Потому что это был наш секс. Со всеми твоими позорами и огурцами.
— Я люблю тебя, — сказал я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
— Я знаю, — ответил он, целуя меня. — Пойдем в душ. Смоем рассол.
— А секс? — спросил я.
— Секс будет, — он помог мне встать. — В душе. Без огурцов. Без выключенного света.
— Обещаешь? — спросил я, когда мы зашли в душевую кабину.
— Обещаю, — сказал Минхо, включая воду. — Но не обещаю, что ты не опозоришься снова.
— Я постараюсь, — сказал я, прижимаясь к нему под струями воды.
— Не старайся, — прошептал он, намыливая мою спину. — Будь собой.
В душе мы наконец-то закончили то, что начали на кухне. Только вода, только мы, только тихие стоны, которые эхом разносились по ванной.
Мы лежали в кровати, чистые, уставшие, счастливые. Коты, наконец, осмелились войти в спальню и устроились у нас в ногах. За окном шумел город, и я чувствовал, как сон накрывает меня.
— Минхо, — сказал я.
— Ммм?
— Ты будешь рассказывать эту историю?
— Какую?
— Про свет. Про лед. Про огурец.
— Конечно, — он повернулся ко мне. — Бабушке Ким. Нилу и Заку. Своим коллегам. Всем, кто захочет слушать.
— Ты ужасный муж, — сказал я, закрывая глаза.
— Я знаю, — он поцеловал меня в лоб. — Но ты меня любишь.
— Люблю, — прошептал я, проваливаясь в сон.
На кухне остались разбросанные огурцы, лужа рассола, разбитые банки, миксер на полу. Утром мне предстояло это убирать. Но сейчас, в объятиях Минхо, я чувствовал себя самым счастливым неудачником на свете.
Потому что у меня был он.