***
Он понимал - эта сигарета последняя, что он может себе позволить.
Когда от потери крови шумит в голове, а кончики пальцев наливаются неприятным покалыванием, обозначающим только одно - конец близок, на расстоянии вытянутой руки. Когда за спиной - комплекс клана Терапаньякул, те, кому он приносил свою клятву, кому хранил верность, - эти глупые и серьезные мальчики, считающие, что знают о жизни достаточно.
Нихрена они не знали.
Убивая и отправляя на смерть, они были уверены в своей безнаказанности по праву рождения, и им было невдомек, какими он видит их со стороны, - тот единственный человек, которому было позволено чуть больше, чем остальным.
Начальник охраны клана Терапаньякул.
Выпестовавший из них бойцов, готовых к любым испытаниям, к любой боли, кроме душевной.
Давший им больше тепла, чем собственный отец.
Любящий их - всех троих - какой-то жестокой, болезненной любовью, заставляющей его гонять их раз за разом в тренажерном зале, на полигоне, в тире. Заставляя бить на поражение, бить первым, быть умнее противника - и все это ради того, чтобы они выжили.
Все. Непременно все.
И Ким, вдохновленный и горящий своей музыкой. Глупый, самонадеянный и самовлюбленный Ким, чье сердце разбито им самим. Словно могло когда-то быть иначе, в самом деле, когда ты так бежишь от ответственности за зарожденные в другом человеке чувства.
И Кинн, подчиняющийся воле отца в стремлении того сделать из него нового главу клана Терапаньякул, подчиняющийся слепо... до появления в его жизни этого бродяги-Порша, не имеющего понятия о субординации. О, как с ним бился Чан, пытаясь вытащить наружу его достоинства, перековать в них недостатки, которых в Киттисавате было - словно блох на уличном коте. И ведь смог, нашел подход, молча восхищаясь целеустремленностью вчерашнего уличного бойца. Для Кинна этот подход был бы слишком тяжел - ни одного пряника, лишь кнут и дисциплина - но ведь смог же оценить по достоинству, даже не видя того, что ясно было самому Чану, как день, - именно Порш станет между средним сыном клана и всем остальным миром, словно стена, защищая не только и не столько сердце, сколько душу. Спасая. Даря критичный взгляд на вещи. Заставляя думать и своить нестыкующиеся факты.
Позволяя найти в себе силы, чтобы убить собственного отца.
Чан знал - ему доложила верная крыса, наблюдающая за обстановкой в комплексе после скоропостижного его ухода - именно Кинн был тем, кто нажал на курок.
И пусть вокруг было не протолкнуться от собравшихся детей и племянников - именно Кинн стал тем, кто поставил в этой закулисной войне жирную точку.
Чан только надеялся, что Киттисават взял на себя все болезненные откаты, - сердце Кинна могло не выдержать подобного испытания, если бы тот оставался с ним один на один.
...Оставался еще Танкхун.
Не первая и не последняя жертва игр Корна, но для Чана - самая болезненная.
Он был лишь немногим моложе самого Чана, когда тот начал свой активный путь по должностной лестнице: вчерашшний подросток, яркий, пылающий любовью ко всему живому, всегда со вкусом одетый и лощеный, и совершенно... совершенно неподходящий под свою тогдашнюю роль. Танкхун не видел себя главой клана - а отец пытался вылепить из него жестокое и бескомпромиссное подобие самого себя, не чувствуя, что это сломает старшего сына. Так зачастую бывает - не все подходят для назначенных им ролей, и приходиться или смириться - или сломаться.
Корн долго ломал сына и не смог остановиться, пока не сломал его совсем.
Когда Чану доверили тренировки отпрысков главы клана, Танкхун был озлоблен на весь мир и так же сильно испуган. Ему не подходила муштра, с которой Чан взялся за Кинна. Ему не был близок скользкий путь уверток, искусство которых начинал оттачивать младший Терапаньякул. Несколько недель Чан ходил вокруг да около.
Лучше всего, надо сказать, Танкхуну подходил психиатр, но даже этого в арсенале клана не было. Корн не выносил сор из избы.
И тогда Чан вспомнил о камуфляже.
Меняя костюмы, придумывая новые образы, Танкхун словно становился другим человеком, и болезненные воспоминания не так беспокоили его, словно это все происходило не с ним. Не его похищали и пытали, не из него пытались сделать достойного главу клана Терапаньякул. Он словно отходил в сторону от своего истерзанного «я», и боль становилась меньше.
Чан не было врачом, он всего лишь хотел защитить. Самый верный. Самый преданный семье. Клану.
И никогда - лично Корну.
Но иногда он был готов отдать все, что имел, всю свою жизнь, без остатка, лишь только за то, чтобы в усталых и измученных темных глазах вновь засверкала улыбка. Поэтому, наверное, так он сильно бился над загадкой старшего сына клана, так хотел ему помочь. Просто это стало чем-то личным.
Особенным.
Тем, что предназначалось лично для него. И более ни для кого.
И Танкхун действительно стал улыбаться больше и больше день ото дня.
Запрятав свою боль так глубоко, как только можно, вытеснив ее новым своим образом, разукрашенным всеми цветами радуги, Танкхун снова мог улыбаться, как прежде, лишь находясь рядом с Чаном.
Ты видел меня всяким, пожимал плечами Танкхун, легко встречая недоумение Чана. Мне нечего скрывать от тебя, и ты не боишься моей боли, а тем более - не причинишь новой.
...И умирая на главном входе в комплекс клана Терапаньякул, Чан думал о том, как Танкхун ошибся. Ведь его смерть не пройдет незамеченной, и старший сын клана, возможно, вновь будет сломан, когда ему доложат об этом.
И тогда, чувствуя, как немеют пальцы от кровопотери, а в легких клубится дым той, последней сигареты, Чан решает выжить.
Еще не все сделано.
Не закончено.
Не сказано.
И всем им он задолжал что-то свое, но Танкхуну - больше любого иного человека.
...
Он прячется, скрываясь в тенях, когда Кан и Вегас решают, что он уже не представляет для них никакой опасности. Он уходит своими тайными тропами - Чан был бы полным идиотом, если бы еще десять лет назад не предположил подобного исхода.
Он зализывает раны в полутьме своего убежища, где вдоволь еды, воды и лекарств, но нет более ни одной живой души - лишь он сам и редкие сообщения собственной крысы из комплекса клана.
Чан мысленно прощается со всеми теми, кого погубил штурм, и искренне счастлив, что всем им удалось спастись. Даже ублюдку-Вегасу, пусть его участь и незавидна.
Чан не показывается на похоронах Корна - а так хотел плюнуть на могилу своего бывшего хозяина.
Он возвращается ночью, когда сонный город, окутывает плотная тьма.
Незамеченным он пробирается своими тайными ходами, избегая камер и охраны, зная наперечет, где и кто находится, словно и не покидал комплекс, словно и не было штурма, а Кинна заставить бы драить зубной щеткой пол в спортивном зале - ведь даже не сменил график ротации телохранителей...
Пустое.
Ведь за знакомой дверью тоже темно. Но совершенно иначе.
Теплая и уютная темнота поглощает его, принимает в объятия, крепкие и горячие, и он вздрагивает от уходящего ощущения холода в длящемся словно бы бесконечно прикосновении.
Танкхун, усталый, смотрящий с болью и обнимающий с непередаваемым жаром, крепко держит его поперек спины, затем отстраняется, чтобы огладить взглядом усталое, изможденное лицо.
Сам выглядит не лучше - отросшие волосы, серебрящиеся у корней ранней сединой, ввалившиеся щеки и острый нос, истончившиеся пальцы, словно бы мучил себя в эти недели непрекращающимися голодовками.
Чан едва держится на ногах от какой-то бешеной усталости и облегчения, и если бы хватило сил, то сам бы поднял, сам отнес.
Ему не позволяют.
Да Будда, Танкхун так крепко держит его, едва стоящего на ногах, едва оправившегося от ранений, что вырвать Чана из его рук никому не представилось бы возможным.
И это то единственное, что имеет значение.
Как долго ты шел, шепчет Танкхун, и острый его нос прижимается к изгибу чужой скулы, едва тронутой вчерашней щетиной.
И ответ рождается сам собой, пока Чан удерживает его руки в своих и прижимает к собственной щеке.
Я шел домой, говорит он. Я очень долго шел и пришел - к тебе.