1/1.
смотря вдаль, очищая храм сокола раз за разом от монстров, вновь вдыхая въевшийся в голову запах давно ушедших дней. танцуя в бою с клинком в руках, переворачивая мир верх дном, показывая свою безумную улыбку зеркалу, что прячется за маской клоуна, развлекающего публику во время пыток за сценой.
сменяя друг друга в постоянных восстаниях вражеских сил, пытаясь не пересекаться, смотря презрительно друг на друга при редких возможностях, проклиная обстоятельства тех самых событий. познавая все греха "запретной" для детей, что любят мондштадтские сказки любви. теперь уже бывшей — любви. тем более что такой она совсем не являлась — скорее, представлением; первой, и, неудачной попыткой воссоединения двух преданных вечно пробивающейся вперёд судьбой.
а заколка — та, с редкой красоты рубинами из лиюэ — что пропитана любимыми духами джинн, лежит во всё том же месте. не сдвинулась ни на миллиметр. и тем не менее не стоила внимания никакого, от тех кто проходил там — в главном (по совместительству финальном) зале. но вновь и вновь дурманит дилюка, заставляя согнуться в мерзкой боли от скачущего, как будто бы под неостановимым потоком адреналина сердца. вновь и вновь заставляет смеяться словно сумасшедшего прямо за секунду до того, как в храм входит такая родная, порой, магистр. не замечает его, опять — вся в думах своих. танцует с острым мечом словно в последний раз — выкладывается на полную. заканчивает, выдыхает, смотрит на забытую заколку в углу — она заставляет улыбаться, соблазняет выкинуть её прочь в который раз в несдерживаемой ненависти, скрываемой за таким ухоженным в постоянных трепетаниях образом. гуннхильдр лишь хищно улыбается — сдерживается.
презирает — искренне. похоже, что это не маска. глаза в ночи словно окрашиваются в красный, даруя взору искреннюю ненависть. к нему, к тем событиям, к своей притоптанной опытом детской наивности в конце-то концов. и тем не менее, это заставляет наследницу фамилии гуннхильдр словно росток тянутся к такой же забытой во времени надежде. и рагнвиндра, кстати, тоже, но всем будет лучше, если эти слова не будут так усердно пытаться выйти на волю, оставаясь в тени, будучи в который раз забытыми. пытаясь забыть обо всём, они тянутся к условному свету. но не тому, что обоготворяют в показушно пропитанных жадностью и жесткостью сказках. а к той — справедливости, что с каждым годом тухнет всё больше. и всё же — единственной надеждой обрамлённой в чёрной, как смоль тьме.
засыпая лишь с надоевшей мыслью об убийстве — в очередной раз притупляя чувства, что заставит двигаться словно робота снаружи, но с агонией в душе. заставит ненавидеть этот мир ещё больше, разрывая к чертям "позволеные" ультиматумные рамки.
постепенно сплетаясь воедино, словно два только посаженные рядом деревца, соединяя души в одну, обретая одно мысление на двоих. создавая оболочку, что не позволит никому приблизиться, даже когда им самим надоест. яд же внутри, будет разъедать постепенно, болезненно, не давая ни на секунду спокойно вдохнуть. до тех пор, пока, не поранив себя и окружающий мир, удастся выбраться, навеки проживая в таких утомляющих сомнениях.
смотря же в "небо" храма как в последний раз, откидывая голову назад, когда в глаза льётся непрекращающимся противным дождём кровь. простить друг друга невозможно — слишком едкое чувство обрамляет душу — его не отмыть очередными пробами забыть. но они, через огромное количество бессонных ночей — попытаются.