12 глава
«Ответь на один вопрос, дочь Адориана: какой дар унаследовала?»
Слышала Марлинка откуда то из-за спины. Обернулась - никого. Только дымка растаяла.
Да разве хранит ее тело какой-то дар? Так, и те крохи от былого. Что могла раньше, по детству, всю силу истратила. Осталась в напоминание боль одна да неуемные голоса в голове.
Раз в седмицу, когда в печи жарко плясал огонь, мерцая в глиняном боку чашки с недоеденной кукурузной кашей, пахло хлебом, когда звонко пели поленья, а сказка растаяла в вечерней полутьме, теплые ладони матери гладили пушок волос Марлинки, успокаивали, благословляли на сон. А потом, в полусне, малышка наблюдала за матерью, как та углём рисует на лбу знак. Аккуратно так, неспешно, обводя линию за линией, и чтоб все ровнехонько выходило. Только что именно рисовала - и теперь не скажет – не вспомнит, не встречала больше такого. А потом возвращалась к детской кровати, накидывала стеганое одеяло на высунувшиеся из-под него розовые пяточки и наклонялась. До сих пор Марлинка помнит, как руки пахли молоком, волосы ее тяжелые, не в белую породу, русые, ложились на плечи, как тёплые губы касались лба.
- Матушка, хочу гулять! - Канючила полусонная Марлинка.
Матушка улыбалась. Она понимала, ведь сама, верно, в детстве так же, как дочь, выпрашивала свое. Женщина понимала и делилась тем, что сама умела. Лоб ко лбу - и вот рисунок, чуть неровный, но чёткий, отпечатался.
- Далеко не забирайся. Возвращайся с рассветом, зорька моя утренняя.
И вот розовым пяточкам холодно и мокро. Но то не портит радости - снова Марлинка вольна озорничать, снова без батюшкиного ведома да в ночь встречать темень! Кто бы ее, храбрую, увидел, кто бы всплеснул руками - вот так Белая! Не то, что сестрица. Нет, Марлинка тут, и уже бежит во всю прыть прямиком во тьму, быстрее, еще быстрее - не сравнить со скачем на деревянной лошадке. Куда ей там! А с реки поднимается туман, в том тумане уже сгустки клубятся да поднимаются выше со стоном, будто принужденные к пробуждению, вырисовываются в силуэты. Тех, чей час настал, Марлинка знала - водные выходят порезвиться. Им ночные часы, страшные часы отведены. Они да еще богами приласканные, такие, как Марлинка, по лужам носились, на деревьях катались, под полумесяцем песни пели. Вреда не было и нет, да кому причинять, - попробуй, обидь бестелесное! Потому Марлинка не боялась, сама слова плохого не говорила - все по одну сторону встретились, знать, дружны быть должны. А утром, когда меркли звезды, когда занималась заря, Марлинка со всех ног бросалась домой, через окошко, что под самым потолком - и открывала глаза. Только весь день после глаз разлепить не могла. Ох, как бранились тогда наставники!
Только что осталось - отголоски былого. Ушла мать, забрала дар с собой, воспоминания знаков не оставив. Спросит кто - молчит Марлинка, чем в детстве баловалась. Ведь не умеет ведь уже ничего. Так лучше не хвастать. Спокойнее так. Только саднило иной раз под кожей где-то. Как будто надрыв внутри, болит тело по тому, что отняли, потому, что отняли. Отняли, оттого Марлинка обычной стала. Боль осталась одна, потому и пьёт девчонка настои, глушит душевную боль, глушит боль в костях, головную, боль сердечную. А сама храбрится да тайком надеется вернуться однажды ночью на те заливные луга, вскарабкаться на месяц и смотреть на приведчий мир оттуда, болтая ногами.
* * *
Марлинка знала - если будет угодно, то отец сам выберет наказание провинившимся, совета у богов спрашивать не станет. Мироян, тот, кто испортил свадьбу родному брату, кто дерзнул Отцу, держал за все ответ.
Расплатился. Но не жизнью.
Стал бы Адориан брать на себя такую ответственность? Что бы сказал, как бы отомстил за смерть сына Отец соседней земли?
Уже несколько столетий Адориан и Остроок поддерживали мир и взаимовыгодную дружбу. Белые отправляли Братьям все самое лучшее, что могло уродиться на их полях, в обмен получали помощников в ведении хозяйства – животных, пушнину да мясо.
В год рождения двойни, Невласта и Мирояна, к Братьям пожаловали Кочевники. Часть животных потопили в озере, часть разогнали по лесу, а «обменную долю», то, что причиталось Белым, увели с собой. Страшась за жизни чад, отец тайным тропами вывел к пшеничный полям. И там, на границе земель, упросил Адориана принять сыновей в Семью, схоронить неразумных до поры-до времени. Адориан отчего-то не хотел. Лишние рты принимать не хотел – кто теперь скажет, в том ли причина? А как годки пролетели, как умишка у отданных на сохранение прибавилось, представил достойными мужьями дочерям Белых. Невласт-то сразу показал себя: на слова остер да на дела скор, только не узнать его истинных намерений, если сам не поделится. Точно змея какая затаившаяся добычу приметила и ждет теперь, когда броситься, с какой стороны лучше подступиться. Мироян же ни рыба-ни мясо. Простак и самодур, возомнил, что ему вторая дочь отдана будет. Не знал он, какова судьба ей на роду написана, кому принадлежит истинно. А знал бы - за оружие схватился, отстаивал бы свою правду. Ни в какое сравнение брату, ни капли хитрости, неприглядная честность одна. Да кому она нужна, когда на защите Семьи стоишь? Оттого ли не было ему милостей Адориана?
«Невласт осуществил мечту отца, а Мироян, этот желторотый юнец решил, что сможет вершить свою волю! Сбить бы спесь с мальчишки, как угодно - силой ли, испытанием, но оставить живым». - Считал Адориан. Чтоб не навлечь гнев Остроока, пришлось впервые в жизни изменить решение. Отец злился на себя, на друга и больше всех - на Ромину. «Ведь если бы не она... Многое, да что уж там - все сейчас было по-другому».
Старик совсем не радовался, когда отправлял бледного, трясущегося, но упрямо молчащего Мирояна в Тоговый лес. «Верно, пусть страшится, ибо мой гнев - это гнев Великих и Почитаемых», - довольно думал Отец, и злость понемногу утихала. Кто знает - вернется ли Мироян обратно? Сгинет сын Остроока, и Адориана никто не посмеет обвинить. Виновен ли тот, что Мироян под копыта коней Кочевников попал? Дав указания, что чужак должен сделать, старик отправился ужинать, а после впервые за долгое время спокойно уснул.