Знакомьтесь, Чар Актэр

Кими, едва не навернувшись, перемахнул через узорчатую ограду закрытого на ночь парка. Он знал, что его не поймают.
Отфыркиваясь от снежинок, нырнул под щербатую крышу маленькой беседки, стянул со спины гитару, снял и встряхнул мокрую куртку, выжал волосы, подышал на руки и растер ими уши. Он знал, что, если и подхватит простуду, болеть будет чисто символически. Никого собой не побеспокоит, не помрет, не будет биться в лихорадке: он тут не главный герой, чтобы так мучиться.

Кими так и остался без куртки и, слегка подколачиваемый холодом, сел играть. Его распирало: никогда еще он не чувствовал себя столь причастным к общему сюжету. Ему было непросто дружить с главным героем, очень непросто, но...

Пальцы его вдруг соскочили со струн, будто он ими обрезал-ся. И Кими поднял голову: он почувствовал на себе взгляд. Уже знакомый, но все по-прежнему чужой.
- Я думал, это наше место, а ты опять их сюда привела, - сказал Кими тихо и уложил локти вдоль волны гитарного бока. - Ну что, где там Чар? Он еще под впечатлением от произошедшего? Он сюда сам придет, не надо идти к нему навстречу?Или мне опять сделать вид, что я его не заметил?

Чара здесь не было. Он уже был дома и старался унять себя... ну, разными способами. И кофе пополам с коньяком - самый безобидный из них.
- Да? - чиркнул пальцем по струнам Кими. - А зачем тогда читателя его сюда притащила? Сейчас что - последует какая-то кара за мою невинную выходку? Так ты сама разрешила. Если это было не по правилам, могла бы и не идти дождем, а спокойно оставить меня в дурачках. Я ж привык.

Кими усмехнулся, как последний дурак и...
- «Кими»? А чего нормальным именем меня не назовешь?Настоящим. Раз уж мы тут только втроем и читатель все равно никому не расскажет.

Налетел ветер, сбил снежинки с намеченной траектории и...
Затих. Ладно. Будь этот мир неладен. К делу.

Так вышло, что по вине Кими... хорошо, может быть, по нашей с ним общей вине могло сложиться впечатление, что я в этой истории выступаю бесстрастным... хотя нет, даже враждебным по отношению к главному герою элементом. Но пойми, пожалуйста, меньше всего мне хочется быть тебе или Чару врагом. Это правда, что ты не имеешь над этим миром обстоятелственной власти и единственное, что ты можешь сейчас, - это смотреть, как он страдает. Но я ведь тебя предупреждала. Я говорила тебе, что смотреть - это все, что мы можем сделать для Чара Актэра.

- Да брось! - раздраженно бросил Ки... да все и так знают кто. - Ты хотя бы могла ему по-честному сказать, баба его читатель или мужик.
Ага. Я-то откуда знаю, кто там сейчас - с той стороны.
- Не знаешь? Пфх!

Наткнувшись на этот изъян во всемогуществе автора, на это простецкое невсесилие, Кими рассмеялся. Очень радостно: все несовершенное и человеческое ему в ней... во мне... нравилось больше всего. Паршивец,...

- Ты все сказала? Теперь я могу побренчать спокойно?

Не все. Я и с тобой хочу поговорить тоже. При свидетелях - чтобы и мой читатель об этом знал. Если ты, Кими, думаешь...

- Хмф. «Кими».

Заткнись. Если ты правда думаешь, что я люблю и остаюсь с вами лишь потому, что, тяжело трудясь, выпечатывала ваш мир ночами и жрала через раз, то ты идиот и говорить мне с тобой больше не хочется.

— Да я...

Помолчи. Любить в человеке только то, что ты в него вложил, - полная хрень. В штаны после соленого огурца с молоком тоже можно конкретно вложить, и вряд ли ты не захочешь с ними после всего этого распрощаться. Хочу, чтобы ты уяснил, - это вкладываться нужно только в то, что любишь, а не любить только потому, что вложился.

- Получается, ты сейчас сказала: «Если наложить в штаны - то только по большой любви».

Нет, ну я тебя точно убью в конце истории.

- Какая честь. А я-то даже не надеялся.

Снежинки. Снежинки падали, сцепляясь, как парашютисты.
Лужи. Корочки льда в самых нетронутых местах. Мурашки на ру-ках Кими. Надо отвлечься на мир, чтобы на него сейчас крыша беседки случайно не обрушилась.
- Послушай, - сказал вдруг Кими; не мне. — А ведь он тебя правда полюбит. Если уже не полюбил. Любить настоящего человека еще тяжелее, чем быть другом главного героя. А Чару будет еще хуже. Но и в том случае, если сейчас она сделает так, что он от тебя отстанет... ему, наверное, будет даже хуже, чем хуже. Вы, чертовы люди, все запутали. В вашем нормальном - не честном - мире вы тоже так делаете?

В закрытом парке было тихо. Даже...
- Нет, ты ответь мне. Вы всегда так делаете?

Я с тобой не разговариваю.

- Тогда я спрошу попозже. А пока найду себе кого поразго-ворчивее. Ты позаботилась о том, чтобы здешние девчонки любили болтать.

На голову Кими упала шишка. Большая, крупная шишка, и непонятно, как она такая протиснулась в узкую щель на крыше беседки. Да еще и на такой скорости.

Кими потер ушибленную макушку.

И весело рассмеялся.

Как дурак.

***

- Потому что вы со своим нездоровым взглядом на мир сильно выделяетесь из его материи. Что в конечном итоге идет во вред и вам, и миру.

Они беспокоились, что он не придет, но прошло два дня по барному кодексу, и Бэк Пэйдж появился. Не затаил обиды и никуда не пропал - сидел рядом с Чаром и шипел своим дамским «Тинторетто» с гранатовым соком. Кими по ту сторону стола смотрел на него улыбаясь; один глаз его был желтый, а другой, как раскатанная в кругляшок незабудка.
- Это ты так говоришь, Пэйдж, - сказал он. - Но что, если у нас с Чаром - у единственных на свете - здоровый взгляд и это просто остальные в своих предрассудках загнивают.

Чар слушал их, глядя в свой стакан, и меньше всего сейчас был похож на человека со здоровым взглядом.
- Загнивают, - с непонятным выражением повторил Бэ. - Однажды у моего отца сгнил зуб. Он отправился к дан-писту и взял меня с собой. Гнилой зуб удалили. А потом нам показали образцы зубов, любой из которых можно было бы вставить на место удаленного. Я помню, что выбрал для отца самый белый и самый красивый зуб. А он отказался и вставил образец с заурядной желтизной. А потом объяснил: такой белый и красивый зуб выделялся бы среди остальных и от этого целостность полости была бы нарушена. Пришлось бы заменять все остальные зубы «под новичка», а на такую жертву он не готов был пойти.
- Здоровый зуб нарушает целостность полости, - с ухмыл-кой прихлебнул свой «Манхэттен» Кими.
- Он не был здоровым. Он был искусственным.
- Но всяко лучше, чем пустота в неположенном месте. Эй, Чар, а ты что думаешь?

Чар тяжело поднял свой нездоровый взгляд:
- Что?
- Ну, что ты думаешь о зубах?
О зубах, повторил про себя Чар Актэр. Нужно подумать о зубах. И перестать в мыслях со всех сторон препарировать анализом тот случай... Тот позорный случай, что произошел в «вечер преткновения» - после дождя и первого снега.
- Что-то случилось? - безжалостно спросил проницательный Бэк Пэйдж.

Кими затих.

Чар посмотрел на них обоих и увидел своих друзей - вздохнул и обо всем рассказал. И о том, как пару дней назад орал на мосту как дебил. И о том, как злился, не получая ответа. И о том, как повалил первый снег и все у него внутри загорелось. Тогда он был идиотом... Он пришел домой и, безуспешно пытаясь себя усмирить, с ненавистью, с какой-то зверской жаждой бунта, почти пропиликав кнопками гимн своей независимости, набрал номер какой-то давней подружки, которая, было время, ему никогда не отказывала. Не отказала и в тот раз.
зала «приеду через сорок минут» и через сорок минут приехала. И Чар к тому времени не остыл, но все равно ничего не смог. Совсем ничего не смог.

Ему не хотелось этого доставленного тела. Этой прекрасной, гладкой, пахнущей материи. Он хотел первый снег и сыпучее небо. Он хотел строгие линии дорог в латексе мокрого асфальта.Он хотел тонуть в далеком море и вобрать губами каждую каплю талой воды на своих руках.

Но талая вода давно испарилась или впиталась. Снег перестал. Подружка застегнула молнию на юбке и погладила Чара по голове прикосновением, после которого ему захотелось снять с себя скальп.

Она уехала, и он не стал ее останавливать. И, глядя из окна, как шины ее автомобиля вышаркивают из-под себя мерзкую кашицу того, что осталось от первопада, Чар вдруг очень спокойно признал. Все. Все, что ему теперь нужно, - это человек, который смотрит на все это таким же, как он, взглядом. Его единственный человек. По вине которого снег всегда становился только его снегом, а море - только его морем.
- Я тебя ненавижу, - устало усмехнулся тогда Чар Актэр.

И окончательно тебя полюбил.

А сейчас он прижухло ждал. Он верил в благородство своих друзей и знал, что ни один из них и не помыслит над ним подшучивать. Но он ждал слов. Хоть каких-нибудь слов.

Бэк Пэйдж и Кими молчали.
- Да, зубы, - вдруг резко сказал Чар и с силой провел ладонью от виска к затылку. - Правильно поступил твой отец, Бэки. Искусственный белый зуб... Он ведь даже не живой. Зачем ради него живыми жертвовать?
- Тебя это задевает?

Чар коротко нахмурился, будто не уловив ход мысли; Бэк, будто поверив, объяснил:
- Тебя гложет мысль, что читатель живой, а ты - нет?

Чар отыскал глазами клеверную девушку, поднял руку вверх и качнул двумя пальцами, безмолвно повторив свой заказ. - В глубине души каждый выдуманный персонаж верит, что он живой, - сказал Бэк, поправив шарф на шее, будто тот стал немножко давить. — Если не задумываться о других возможных формах жизни и принять свою за единственно существующую, это в какой-то степени становится правдой. Просто подумай над этим - и будешь нормально жить.
- Но что, - посмотрел на него Чар серьезно, полумеры на нем уже не срабатывали. - Что может доказать, что я не нор-мально, а действительно, по-настоящему живу?
- Смерть? - легко предположил Кими.

И Бэк отрезал со строгостью:
- Не в этом мире. Более того, в мирах, подобных нашему, герои часто умирают как раз ради мира - то есть его мирового полотна: ради идеи, трагизма, красоты жанра.
- Но если умереть ради себя?
- «Ради себя» никто не умирает. По причине себя - да, очень часто, но ради - нет, никогда.

В пабе стало как-то непривычно тихо: народ уже куда-то расползся, кто-то менял и долго выбирал композицию в пузатом музыкальном проигрывателе. Пэйдж накрыл свой узкий фужер ладонью, чтобы напиток его не так громко и укоризненно шипел в этой внезапной тишине.
- Ни ты, Кими, ни этот дурак никому ничего не докажете, если сиганете сдуру с какого-нибудь моста. Тем более не дока-жете - себе. Смерть вообще последнее из доказательств. Тоже мне завели разговор... Здоровые мужики! Ладно Кими, но ты-то, Чар?!
- Что значит «ладно Кими»?! Я что, на идиота-суицидника похож? Да во мне жизни больше, чем в тебе, старикан!
- Старикан? - моргнул Бэк и даже ладонь с ободка фужера
убрал.

Коктейль его вновь зашипел, и наконец заиграла музыка.
Чар Актэр коротко засмеялся, будто стараясь приобщить себя ко всему этому празднику жизни, и жизнеутверждающе добавил:
- Я тоже не стану умирать. Я буду жить, потому что решился любить и теперь уже вряд ли куда-то денусь.
- А если мужик? - подначивающе спросил Кими - единственный среди них, кто был уверен в половой принадлежности своего читателя. - Или у вас возвышенная любовь и ничто приземленное не играет роли?
- Играет, - вынужденно признался, но продолжил очень уверенно: — Я выясню.
- О?
- У меня получится. Если читатель будет честен со мной.
- Честен, как наш мир к его обитателям, - с широкой улыбкой процитировал Кими распространенную среди их народа присказку.

Которая теперь отчего-то звучала как анекдот.
- Я подумывал обратиться за ответом к автору. Кто знает, может быть, она говорила с читателем обо мне...
- Ага, а еще о том, что Кими следует носить шапочку по такой холодной погоде, - небрежно щелкнул языком Пэйдж.

Ему было хорошо и спокойно в мире без автора, и Чар решил ничего не рассказывать о том, что показал ему Кими и как глубоко он поверил увиденному.

Кими улыбнулся привычно - будто знал какой-то большой секрет. И в следующий раз пришел в шапке.

***

- Я хочу с тобой поговорить, - сказал Чар.
Он много думал, как начать этот разговор. Даже пытался выбрать какое-нибудь правильное место. Какое-нибудь поблизости: отправиться к морю было бы слишком...
- Послушай, - он начал этот разговор даже, кажется, неожиданно для себя - сидя на кухне за большой чашкой чая; да такого горяченного, что на потолке от восходящего пара чуть ли не собирался конденсат. - Могу я попросить? Теперь это уж точно в твоих силах...

Одну ладонь он бездумно прижимал к огненному чашечно-му боку и отводил пальцы только в тот момент, когда невозможно становилось терпеть. Потом делал паузу и начинал по новой.
- Сколько бы ни показывал автор, ты знаешь меня лучше, чем любой в этом мире. Ты все знаешь и тем не менее до сих пор остаешься рядом со мной. Может быть, тебе это льстит. Может, просто любопытно или действительно есть до меня дело...

Чар говорил тихо, но глубоко дыша, и от дыхания его в чае дрожали блики.
- Как бы то ни было... Пожалуйста... мой читатель, мой человек... не обмани меня. Ты все знаешь... Ты ведь уже все зна-ешь, поэтому мне необязательно говорить, но я хочу сказать так... Нет, я хочу, чтобы меня услышали правильно. Поэтому, если ты...

Он запнулся. Пальцы сильно обожгло, и Чар неприятно по-ежился пару мгновений.
- Я уже люблю тебя, люблю человека, который для меня и есть весь мой мир. Как часто тебе доводилось это слышать там, в твоей жизни? Самое смешное, что в моем случае - это правда. Не просто слова, выставленные в определенной по-следовательности на некотором белом поле. Но я... Я хочу любить тебя как человека и, прости, как женщину, - ему не понравилось это «прости», и он повторил более твердо, почти с нажимом: — Я хочу видеть в тебе женщину. Я, увы, не умею чувствовать иначе. Даже зная, что я никогда не смогу до тебя дотянуться... Прикоснуться к тебе, взглянуть на тебя, пусть и издали. Узнать о твоих шрамах...

Второй рукой - которой не обжигался раз за разом - он случайно нащупал маленький бугорок с внутренней стороны чашечной ручки, похожей на белую волну или полую горку. Этот маленький брак в массовом производстве отчего-то захватил Чара, и тот неосознанно оглаживал его подушечкой пальца.
- Я мужчина и всегда предпочитал женщин. И теперь, осознав всю ценность тебя, мне страшно узнать, что все на самом деле не так. Но я люблю, и этот факт уже не переписать даже ав-тору. Поэтому, если ты мужчина, я прошу поступить по-мужски - закончи все это. Прямо сейчас. С точки зрения материи. Закрой страницу и оборви эту историю. Я уже во всем тебя виню и за тебя все тебе благодарен - если ты уйдёшь сейчас, я застыну, но никогда не перестану тебя уважать. Я просто застыну... В мировой корпорации говорят, это не так страшно, как умереть.

Чар держал ладонь на чашке, уже долго не чувствуя боли.

Перед глазами вверх плыл едва различимый пар.
- И если я не вызываю у тебя никаких чувств... Если эта неведомая «эмоциональная связь» - просто опиум, зачем-то выдуманный автором. Если ты понимаешь, что не можешь меня любить, я тоже прошу меня оставить. Я предпочту застыть, а не обманываться всю оставшуюся жизнь. Раз ты и правда «такой же человек, как мы», то поймешь меня... Давай договоримся. Я сейчас закрою глаза и досчитаю до... я не знаю, до двадцати одного. И если мир не застынет, если ты останешься и я способен буду открыть глаза вновь, то буду знать, что ты меня... что ты, по крайней мере, признаешь, что есть во мне хоть что-то, что ты могла бы полюбить. Пожалуйста, не обмани меня.

Пожалуйста, не обмани...

Чар Актэр помедлил еще немного, а потом закрыл глаза. Даже зажмурился, будто в глаза ему ударило солнце, горячее, как его чай.
Один, - с содроганием произнес он глубоко в себе, но даже сейчас не позволил себе сомневаться в своей затее.
Два.
Три.
Четыре.
Пять.
Шесть.
Читатель смотрел. У читателя всегда был только один выбор - смотреть или перестать. У Чара сейчас выбора и вовсе не было - ему оставалось только верить.
Семь.
Восемь.
Верить, что читатель будет с ним честен.
Девять.
Десять.
Одиннадцать.
Двенадцать.
Тринадцать.
Четырнадцать.
Пятнадцать.
Шестнадцать.
Семнадцать.
Восемнадцать.
Девятнадцать.
Двадцать.
Двадцать один.

Чар открыл глаза.

И увидел свою кухню. И в этой кухне ничего не поменя-лось - только сам Чар.

Теперь это был Чар, который верил, что его любят. Или которого, по крайней мере, было за что полюбить.

Чар Актэр откинулся назад и запрокинул голову, теперь уже не боясь в блаженстве и облегчении закрыть глаза.
- Спасибо, - тихо прошептал он, не потревожив своим словом даже струйку пара. - Спасибо...
Спасибо.