2.14
2 Июня
Несколько дней я словно выпала из жизни. Разбита. Опустошена.
Не хотелось ни есть, ни пить. Вернее — пить, да, хотелось. Но я сжимала зубы, не позволяя себе сорваться. Не хочу скатываться в это. Не хочу быть жалкой.
На работе всё идёт своим чередом: выходят новые выпуски, теперь уже с Маратом. Я приезжаю только для съемок в рекламе. Отдельно от остальных процессов.
В универе — сессия, суета, пересдачи. А мне? А мне всё это как будто проходит сквозь стекло. Я — здесь, но одновременно меня нет. Просто... больно.
Каждый день я хватаюсь за одно-единственное спасение — звонки от родителей. Они готовятся к папиной операции, обсуждают с врачами детали, волнуются, но при этом стараются подбодрить меня, улыбнуться даже по телефону.
И второе моё спасение — творчество.
Часами сижу над набросками, эскизами, просто рисую всё подряд, лишь бы отвлечь мысли, лишь бы хоть на миг забыть, что сердце до сих пор рвётся пополам.
И знаешь... пусть пока больше ничего нет. Пусть это — пока всё, что у меня осталось. Но я держусь. Я всё равно держусь.
5 Июня
2 экзамен — полёт нормальный. Сдаю на 5. Наверное, всё потому что я прячусь от боли, с головой уходя в учёбу. Неприятно, но схема рабочая. Сосредоточенность. Чёткий план. Без чувств.
Однако стоит наступить ночи — и всё рушится. В голове — он. Ян.
Поцелуй, который я увидела, будто перечеркнул всё между нами. Каждую улыбку, каждое прикосновение, каждую ночь, когда он шептал мне что-то нежное. Ян не умеет любить, как нормальные люди. Не умеет быть просто... с кем-то. А я всё надеялась. Всё ждала. Всё верила, что вот-вот он откроется, поймёт, выберет меня.
Я знала, что так будет. Честно знала.
Но всё равно повелась. Всё равно шагнула в это с головой.
Но...я не буду себя за это ругать.
Видимо, мне правда нравятся грабли. Наступать на них снова и снова. Смотреть, как они больно хлещут по лбу — и всё равно думать: «А вдруг в этот раз не ударят?»
В темноте я лежу, обняв колени, и шепчу себе тихо:
— Всё хорошо, Эва. Всё хорошо. Ты справишься.
7 Июня
Звонил Павел.
Ого, собственной персоной? Не секретарша, не ассистент — сам.
Решил лично сообщить, что мы возвращаем формат прямых эфиров и обзоров, который стоял на паузе из‑за съёмок с Маратом. Ну и, конечно, формат «покатушек со звёздами» снова требует моего возвращения.
Я хмыкаю, уставившись в потолок.
Походу, дуэт Ян/Марат слишком быстро себя изжил. Неудивительно: два красавчика, одна камера — и куча недосказанностей. Зрителям, наверное, наскучило.
Я вежливо и учтиво благодарю Павла за информацию, обещаю явиться завтра на съёмочную площадку вовремя. Единственное, о чём прошу — отпускать меня на экзамены.
Павел на секунду замирает, кажется удивлён моим почтительным тоном, но соглашается.
Я сжимаю телефон в руке.
Не хочу сниматься с Яном.
Не хочу его видеть.
Но придётся. Как всегда — моя боль потом отобьётся мне в денежном эквиваленте. Я умею терпеть ради выгоды, ради выгоды я стану стальной.
Тем более... я должна родителям Миры и Олеся несколько тысяч долларов. И я не могу подвести их доверие. Не могу.
Так что — улыбаемся, машем, отрабатываем. Как будто сердце целое, как будто внутри не поломано всё до основания.
8 Июня
Я появляюсь на съёмочной площадке, как на казнь. Плечи расправлены, спина прямая, лицо — нейтральное до стерильности. Внутри — каша, но наружу не должно выйти ни крупицы.
Первый, кого вижу, — оператор с камерой. Молча кивает. Следом — Павел, мельком оценивает меня с ног до головы, будто проверяет: всё ли на месте, не посыпалась ли.
Потом взгляд — вглубь зала. И вот он.
Ян. Сидит на диване, откинувшись назад, ноги на стол, кофе в руке.
Рядом — Марат, развалившийся в полубессовестной позе, будто в собственной гримёрке. Они что-то смотрят в телефоне, Ян смеётся, кидает короткую фразу. Марат хватает его за плечо, наклоняется ближе. Слишком близко.
Слишком. Близко.
Желудок скручивает. Опять.
Опять это. Словно не прошло и года.
Словно не было всех этих попыток вырасти, уйти, забыть. Как будто злая рука судьбы снова садит меня за ту самую парту — рядом с парнем, у которого всегда были свои игры, свои правила, свои зрители.
И я — вечно лишняя. Вечно фон.
— Грим! — окликает кто-то.
Я молча иду в угол, сажусь в кресло.
Визажистка суетится, смотрит с интересом:
— Ну ты и бледненькая сегодня, Эва... Не спала, что ли?
— Бывает, — отзываюсь я хрипло.
— Тебе тон выравниваем, контур чуть-чуть добавим, ладно? Камера съедает половину лица.
Она что-то говорит про хайлайтер, румянец, поправляет мои волосы, но я её не слышу. Через зеркало вижу, как Марат клацает что-то на телефоне, подсовывает Яну. Ян смеётся, утыкается плечом в его бок, а тот обнимает его, чуть сжимает.
Брови гримёрши сближаются:
— Эва, всё в порядке? Ты как-то... побелела.
Я делаю глубокий вдох.
— Всё нормально. Просто жарко.
Мы вроде бы выросли. Вроде бы прошли. Но нет.
Добро пожаловать назад.
До съёмки ещё полчаса.
Я держу себя в руках изо всех сил. Ян уже на площадке — это легко понять по взволнованным шепоткам девочек.
Со мной в одной гримёрке он отказался сидеть. Отказался.
Как мы вообще собираемся работать вместе в кадре? Ладно. Делай вид, что тебе плевать.
Чтобы не закипеть прямо на месте, набираю Кирку. Она берёт трубку не сразу, запыхавшись — похоже, я её перебила во время чего-то важного. Мы перекидываемся парой фраз, и её голос действует на меня лучше любого антидепрессанта. Внутри немного отпускает. Я отключаюсь. Что будет — то будет.
Собравшись, выхожу на площадку, занимаю привычное место на передачи камерой. На фоне красный Porsche Taycan.
Грим. Пудра. Кисточки финально щёлкают по скулам — и я будто снова в строю. Настраиваюсь.
Сегодня не дам себя утопить.
Сегодня важный выпуск. Много камер, известная гостья - звезда телесериала. Надо быть на уровне.
Ян становиться напротив. Улыбается — дежурно, натянуто. И я замечаю, как на его шее дергается венка. О, кто-то нервничает? Или злится? Прекрасно.
— Добрый день... — начинает он.
— Вы смотрите ваши любимые...
—...покатушки, — спокойно перебиваю.
Он делает попытку вернуть инициативу:
— Для начала...
—...Хотим представить вам нашу гостью, — врезаюсь снова, не глядя в глаза. — И ее настоящего зверя на колёсах, от одного рёва которого дрожит асфальт.
Он замолкает. Камера ловит наши лица. А я в этот момент думаю только об одном: Неважно, что между нами. Выкуси, придурок.
Мы продолжаем.
— Замечательного человека...
— Настоящую красавицу, талантливую актрису...
— И просто хорошую девушку...
— Наталью Савельеву!
Мы заканчиваем фразу почти одновременно и замолкаем, уставившись друг на друга. В упор. Без попыток улыбнуться. Там, где должна быть лёгкая подводка, — у нас молчаливая злость. Наталя входит в кадр на каблуках, садится рядом с Яном. Сразу видно — чувствует себя лишней. Словно ей никто не рад.
Мы с Яном не сбавляем обороты.
То он перебивает меня, то я его.
На грани. Но режиссёр — ни слова. Похоже, и ему интересно, во что это выльется.
И вот понеслось.
Я — подколола.
Он — огрызнулся.
Я — не промолчала.
Он — вернул.
Передача внешне идёт, но на деле — это не съёмка, а старая ссора на новом фоне. Чем дальше — тем тоньше становятся наши ядовитые подколки, тем больше в них напряжения. Кто-то из зрителей, наверное, подумает: ух, какая актёрская химия. Ага. Почти. Только без сценария. И без тормозов.
Когда наконец режиссёр даёт «перерыв», я буквально выдыхаю.
Словно всё это время меня держали под водой. Я молча разворачиваюсь и ухожу. Закрываю за собой дверь гримёрки, прислоняюсь к ней спиной.
Чувствую себя так, будто пережила бурю — и устояла .Но только снаружи.
Где-то да дверью почти сразу раздаётся визг:
— Это невыносимо! Вроде бы передача про меня! Я не могу так сниматься!
Наша гостья. Ну да, а кто ещё.
Видимо, не выдержала накала. Поняла, что в кадре между мной и Яном происходит что-то совсем не по сценарию. Жалко, что ее не предупредили: мы с ним — вечное абюзивное шоу.
Апрель подключается сразу — бархатный голос, мягкая интонация, будто убаюкивает:
— Полина, милая... всё отлично. Вы были прекрасны. Просто немного живости в эфире, зрителям это нравится.
Профессионал. Он мелодично усыпляет истерику актрисы, пока она не разошлась на полную.
Я закатываю глаза.
Съёмки длились до самой ночи. Мы отсняли материал сразу на несколько роликов. Но еще ведь эфиры..
Это вымотало в хлам, но, с другой стороны, даст пару передышек.
Хотя... сниматься с Яном больше сил нет. Каждое слово через зубы, каждый дубль как мини-война.
Повесив нос, собираюсь домой.
И тут, на выходе из гримёрки, замечаю знакомое лицо.
Улыбка сама тянется до ушей.
Загорелый, высокий, подтянутый — больше похож на отдохнувшего серфера с рекламного щита.
Тимур.
Разговаривает с режиссёром, жестикулирует, что-то живо рассказывает, смеётся. Он приехал. Наконец-то!
Я ловлю себя на том, что хочу подбежать к нему, обнять — но сдерживаюсь. Между нами ведь ничего нет. Официально. А его ухаживания — сплошные полунамеки. Хотя... Можно ли считать машину — подарок без повода — прозрачным намёком?
Он замечает меня, переводит взгляд — и его лицо вспыхивает улыбкой.
Широкой, открытой, как лето.
Он сам подходит — уверенно, но как-то по-доброму. Обнимает, не сдерживаясь, искренне. И только после — будто осознаёт, что сделал, и на щеках проступает румянец.
Смущается. Тимур. Мой босс. Смущается. Мило.
А я вдруг отмечаю, что внутри у меня — ни злости, ни раздражения.
Наоборот. Словно кто-то тихо выключил фоновой шум. Моё сварливое, колкое состояние исчезает. Как будто рядом с ним можно выдохнуть. Можно не быть колючей, не строить щит. Можно просто стоять и чувствовать, как становится легче.
Он смотрит на меня внимательно, но мягко. И мне не хочется отводить глаза. Не хочется говорить резкости.
Не хочется убегать.
Его присутствие делает меня мягче. Спокойнее. Тише. И это... немного пугает. Но и спасает.
Мы сидели в какой-то уютной кафешке. Маленькие столики, мягкий свет, тихая музыка. Чай дымится в кружках, десерт — прямо как обнимашка на тарелке. Редкий момент, когда всё не давит.
Когда можно просто сидеть. И дышать.
— Ты так загорел, Тим! — вырывается у меня.
Я тут же поджимаю губы. Тим? Серьёзно?! Он же мой босс! Что я несу...
Но Тимур только усмехается.
— Ещё бы! Ты бы и сама в шоколадку превратилась после месяца в Тае.
Смотрит на меня внимательнее.
— А ты, кстати, бледная. Синяки под глазами. Случилось что-то?
Я делаю глоток чая, отводя взгляд.
— Ой... столько всего. За один вечер не расскажешь.
Он кивает, проводит пальцами по фарфору чашки.
— Часть я и сам уже знаю. Павел... с завтрашнего дня он не будет работать со мной.
Я едва не роняю ложку.
— В смысле? Ты его уволишь? Вот так просто?
Тимур не улыбается.
— Не просто. Придётся судиться. Но мне уже доложили, что он устроил.
Пауза. — И это... ну, это иначе как «пиздец» не назовёшь.
Я молчу. Даже не знаю, что сказать. Просто перевариваю.
— Да уж... неприятно, — наконец выдавливаю. — И как канал будет без него? Ума не приложу. У тебя уже есть кандидатуры на примете?
Он вдруг как-то заговорчески улыбается.
— Канал? Не знаю. Да и, если честно, дела до этого мне уже нет.
— В смысле? — я приподнимаю брови. Ну нет, он опять что-то скрывает.
Он улыбается шире:
— В прямом. Я продаю канал.
Тишина. Я буквально превращаюсь в слух.
— На нём уже достаточно новых лиц, форматов, движений. Я давно не в центре событий. И не буду скрывать — это и было нужно.
Он слегка наклоняется ко мне, голос становится ниже, теплее:
— Я выстраивал это несколько лет.
Я сижу с распахнутыми глазами.
— Павлу тоже не хотел ничего говорить, — продолжает Тимур. — Просто аккуратно направлял. Вот в Тае встречался с инвесторами. Всё уже почти закрыто.
— А ты? Что ты будешь делать?
Он вдруг оживляется:
— У меня будет своё дело. Пока не могу рассказать, сама понимаешь. Но одно точно — я останусь с машинами.
Его глаза блестят. Прямо как у ребёнка, который нашёл в коробке подарок мечты. Я невольно улыбаюсь — его энтузиазм заразительный.
Но потом что-то во мне сжимается.
— А как же мы? Ну... те, кто работал с тобой. Мы же безработные будем...
Он берёт мою руку. Тепло. Уверенно.
— Эв, не переживай. Я обо всём подумал. Все места за вами сохранятся — по условиям контрактов. Новый владелец появился ещё полгода назад, он в курсе всего. И, поверь, он не дурак. Ему вы все очень нужны.
Я опускаю глаза. Молча сжимаю его пальцы в ответ. Спасибо.
Мы с Тимуром так и просидели в этой кафешке несколько часов.
Время пролетело, как один тёплый, затянувшийся глоток чая.
Он поверхностно посвящал меня в свои планы — не вдаваясь в детали, но достаточно, чтобы я поняла: он всё продумал. До мелочей. Хитрый, расчётливый, как будто играл в шахматы с жизнью. И выигрывал.
Тимур собирался уехать в Таиланд на год. Обустроиться, запустить новое дело.
— А потом... — он сделал паузу, глядя в чашку, — обратно в большой город.
Может, в Европу. А может — в Штаты.
— Если всё пойдёт по плану, — добавил он с полуулыбкой.
А я... только слушала. Заворожённая.
Мне вдруг стало хорошо просто от того, что кто-то знает, чего хочет, и говорит об этом спокойно, уверенно.
Не бросается. Не драматизирует. Не путает меня.
Я делилась совсем чуть-чуть — про родителей, про Киру, про универ.
Про то, как всё сразу и в один момент навалилось. Он не перебивал. Не спешил «решить» или «посоветовать». Просто был рядом.
Под конец я поймала себя на мысли:
а ведь мне даже не хочется вставать.
Не хочется, чтобы вечер заканчивался.
На следующий день съёмки с Яном стали ещё более невыносимыми.
Он был как чёрт, сбежавший из Ада и решивший, что всем тут срочно нужно поджарить задницы.
Съёмочный зал ходил ходуном, операторы переглядывались, никто не смел долго задерживать на нём взгляд. Мы кое-как отсняли обзор на очередную дорогущую игрушку на колёсах — я даже не помню, какая там марка. Не до машин было, если честно.
А потом... полдня я сидела в гримёрке, утешая бедную девочку-гримершу.
Ян наорал на неё так, что у неё руки тряслись и слёзы лились градом.
— За что? — спрашиваю.
— За пудру, — всхлипывает она. — Сказал, что она "сухая как его терпение".
Мда. Прекрасно. Просто Ян, как он есть.
Все были выжаты, как лимоны. Нас отпустили домой пораньше — и это был лучший подарок за день. Мне тоже досталось — парочка «медовых» реплик пролетела мимо уха, одна задела напрямую. Но я крепкий орешек. Не такие щипцы ломали.
Единственный приятный момент за весь день — это услышать, как Павел орёт на Тимура. Прям в полный голос, через весь коридор. Походу, тот всё-таки сообщил ему про увольнение.
Я не слышала слов, только тон. Но по голосу Павла можно было вырезать гнев.
Апреля не было. Как в воду канул.
И, честно говоря, я ему чуть-чуть завидовала.
После съёмок, когда я уже собиралась исчезнуть с площадки как можно тише, Тимур вдруг подошёл и сказал:
— Пошли в кино. Там какой-то дурацкий фильм с Уиллом Смитом. Мне кажется, нам с тобой — самое то.
Я даже не задумывалась. Сразу согласилась. Никаких «я устала», «мне завтра рано», «давай как-нибудь потом». Просто кивнула и пошла за ним, будто он протянул мне руку и вытянул из ямы, в которую я сама бы никогда не выбралась.
Мы поехали в кинотеатр. Без обсуждений, без упоминаний о съёмках, Павле, гримёрке, Яне — тем более. Полностью проигнорировали весь этот день, как плохой эпизод, который в сериале лучше пролистать.
Я сидела в кресле, уткнувшись в колу и попкорн, а Тимур, кажется, в какой-то момент забыл, что он вообще взрослый человек с кучей дел — и смеялся в голос, когда Смит очередной раз лажал на экране.
Когда я с ним — всё становится проще.
После кино мы отправляемся на прогулку по набережной. Июньский вечер пахнет молодостью и чем-то лёгким, почти беззаботным. Воздух тёплый, но не душный, и хочется дышать — глубоко, широко, как будто только сегодня у тебя вырастают лёгкие.
Мы болтаем о пустяках — о дурацких рекламных роликах, об утках, которые переходили дорогу не там, где нужно, о его первом неудачном свидании в девятом классе. Смеёмся.
Берём по хот-догу в уличной палатке.
И тут он что-то резко шутит, смешно и неожиданно, и я взахлёб смеюсь,
а он давится кетчупом, и кусок сосиски с выстрелом вылетает у него изо рта — прямо на тротуар.
Мы ревём. Стоим посреди улицы и хохочем так, будто нам по шестнадцать. Никакого статуса. Никаких титулов. Только он и я.
Смех, жара, хот-доги, и вечер, который пахнет лёгкостью.
10 Июня
Мы с Кирой сдаём последние два экзамена и с облегчением закрываем сессию. Больше никаких лекций, зачётов, бессонных ночей и паники.
Обнимаемся прямо у входа в универ — со смехом, крепко, как будто только что пробежали марафон.
Вместо алкоголя — ромашковый чай в знакомой кафешке через дорогу. Сидим на летней веранде, усталые, но счастливые.
— Жалко, Олеся с Мирой нет, — говорю, делая глоток. — Опять куда-то испарились.
Кира только пожимает плечами и улыбается в чай. Я смотрю на неё и не могу не заметить: она другая. Светится. Тихо, изнутри. Материнство уже где-то рядом, в каждом её движении, во взгляде. Животика ещё почти не видно, но щёки округлились, румянец не сходит. Выдыхает иначе. Говорит иначе. Спокойнее.
Я, щурясь на неё, спрашиваю:
— Ну и как Костя себя ведёт?
Кира улыбается — такая, что сразу ясно: всё хорошо.
— Да нормально. Даже слишком. Бегает вокруг меня, как с фарфоровой вазой.
— То фрукты накупит, то подушку мою по ночам трогает, проверяет, удобно ли мне. Даже кушать вчера приготовил. Сам. Я не просила.
— И когда свадьба? — спрашиваю, прищурившись и делая глоток чая. Специально тяну голос, как любопытная тётушка на семейном сборище.
Кира фыркает, закатывает глаза, но щёки тут же вспыхивают.
— Ну ты как мама, честное слово...
— Ага. Ну давай, колись.
Она мнётся, вертит ложечку в кружке.
— Пока не знаю. Мы... просто хотим спокойно всё обустроить. Без суеты. Ну и Костя хочет пышную, чтобы красиво это в блоге показать. А что бы малыш в браке родился, то для начала просто распишемся. Ну и когда я влезу в платье - все точно будет.
— Точно-точно будет?
Кира улыбается, пряча глаза:
— Конечно. Когда придёт время.
Я смотрю на неё — румяную, светящуюся, уверенную. И понимаю, что всё у неё получится. Как бы и когда бы это ни случилось.
11 Июня
Тимур написал, что со съёмками снова тайм-аут. Ян в прошлый раз настолько вымотал всех — от оператора до гримеров, — что команда буквально умоляла дать передышку. Ясное дело, если бы Тимур отказался, никто бы не спорил — продолжили бы снимать, скрипя зубами. Но он не такой. Он хороший начальник. Человечный. Так что — гуляем.
Но мне кажется, что не только поведение Яна сыграло в этом роль.
Мы с Тимуром начали часто переписываться. Так, ничего серьёзного. Вроде: «как дела?», «чем занимаешься?», «скучаешь?» А потом — «поехали покатаемся на катере или катамаране». Я с удовольствием соглашаюсь.
Тимур — парень без богатеньких замашек. Он из тех, у кого на счету кругленькая сумма, а сам ходит в простых шортах и сланцах. Не похож на греческого бога. После Тая он немного изменился, не такой подтянутый, как на нашей первой встрече. Скорее похож на большого, уютного мишку. Без лишнего веса, но и не спортсмен. Видно, что человек рабочий. Мне это очень нравится — с ним можно немного расслабиться.
Ему идут простые футболки, небрежно закатанные рукава и эта лёгкость в движениях.
И мы с ним смотримся просто отлично — загорая на солнце, перебирая ногами в воде с катамарана.
Так что этот перерыв — нам всем на руку. Команда отдыхает. Ян вне поля зрения. А я...выбираю себя и теплюсь в компании ласкового медвежонка.
Трудно представить в этой роли Яна.
13 Июня
Прощальная вечеринка для Павла и Апреля получилась немного неловкой, но вполне тёплой. Формально — повод был странный: человек ушёл с позором, с наездами и криками, но команда всё равно собралась. У Павла всё-таки были здесь друзья, хорошие знакомые, да и не всё время он был законченной скотиной. Мы устроили вечеринку на крыше студии — лето позволяло. Лёгкие закуски, одноразовые стаканчики с чем-то, что выглядело как лимонад, но пахло крепче, пластинка на фоне, свет гирлянд и закат. Кто-то смеялся, кто-то фотографировался, кто-то просто пришёл из вежливости — отбыть номер.
Павел пришёл не один — с ним была Апрель. Держался спокойно, даже немного высокомерно, но по глазам было видно: ему некомфортно. Павел, наоборот, вёл себя расслабленно, смеялся громче всех, будто хотел показать, что не держит обиды. Или что он выше этого. Может, и правда выше. Кто знает. Я стояла чуть поодаль, прислонившись к ограждению. Просто наблюдала за тем, как люди по очереди подходили, обнимались, пожимали руки, шутили. Некоторые действительно выглядели искренне — потому что в памяти всё равно всплывали моменты, когда он был другим. Деловым. Харизматичным. Местами даже заботливым.
В средине вечера, когда всё только закручивалось. В какой-то момент один из звукарей поднял стакан и негромко сказал: — Ну, Паш, удачи тебе. Без обид. За ним подтянулись ещё голоса, раздались хлопки по плечу, кто-то даже чокнулся. Павел кивнул, чуть устало улыбнулся:
— Спасибо, ребята. И вам всего самого.
И как будто этим все точки были расставлены. Музыку сделали громче, официанты подали сладкое, коллеги заговорили про отпуск и съёмки. Тимур отбыл почти после первого тоста. Сказал что есть дела. Я немного расстроилась, но задерживать его не стала. Тем более что сама собиралась покинуть вечеринку пораньше. Да и чего там оставаться? Ночь хоть и была тёплой, но воздух — какой-то тяжёлый. Словно все старались быть лёгкими и беззаботными, а под этой маской у каждого — усталость. От напряжения последних месяцев. От скандалов. От Яна. От этой дурацкой драмы.
Когда Апрель решил на последок задвинуть мне личный тост о том, как хорошо нам работалось, и типа ему жаль что так вышло тогда в клубе, я постаралась добродушно улыбнутся и поскорее от него избавится. Глазами невольно словила Яна что сидел с Маратом на отдельной лоджии. Они были какие-то не в настроении.
Со временем алкоголь похоже начал дейстсовать на нашу компашку, и к тому же подьянулись какие-то звезды и селебрити. Становилось намного ярче. Разговоры и смех все громче, танцы все горячее, музыка более современная. Я глянула на часы, только половина одинадцатого. Нужно понемногу закруглятся. Только в туалет схожу.
Пробираюсь сквозь толпу, лавируя между разгорячёнными телами и уже третьим тостом за «любовь в команде». Кто-то меня окликает, кто-то хватает за локоть — я киваю, улыбаюсь, отмахиваюсь вежливо.
В туалете — заметная тишина. Хоть и гул вечеринки пробивается сквозь стены, но всё равно здесь будто другой воздух. Холодный, спокойный. Чистый. Я умываю руки, смотрю на себя в зеркало. Нормально выгляжу. Даже хорошо. Не идеал, но свежо, и румянец есть.
Пока сушу руки, краем уха слышу, как кто-то заходит. Поворачиваю голову — и, конечно же, это Ян.
Эти современные туалеты унисекс меня когда-нибудь доведут.
— Что, уже уходишь? — голос жёсткий, металлический.
Но я не пугаюсь. Только не реагировать. Не провоцировать.
Выскользнуть. Уйти.
Делаю шаг к выходу — Он перехватывает мой локоть.
Не сильно. Но уверенно. Прижимает к стене. В упор. Близко. Слишком.
— Отпусти, — говорю хрипло. Без истерики.
Он нависает, требует разговора. И я, чёрт бы меня побрал, не ухожу. Стою, как вкопанная. Хочет поговорить? Нет, он требует. Ладно. Пусть.
— Какого хрена тебе надо? — почти рычу ему в лицо, стараясь удержаться на грани, не расплескать всё сразу.
Отталкиваю его от себя, он отходит.
— Мне? — он даже не моргнул.
— Ага, тебе. — Сарказм капает с губ, как яд. — Переспрашивать будешь?
— Тебя трудно понять с первого раза, — спокойно отвечает он, будто я тут сцену устроила.
— Блядь, Ян! Почему ты себя так ведёшь?! — говорю громче, чем нужно. Я не кричу, я взрываюсь.
Он не подходит ближе. Но его глаза — абсолютно чёрные. Холодные. Словно буря опустилась на тихую гавань. И я сейчас ненавижу этот взгляд.
— А как бы ты себя вела, — начинает он с ледяным спокойствием, — если бы твоя девушка без остановки где-то пропадала? На сообщения ты почти не отвечаешь, трубки не берешь. И потом, почему ты не сказала мне, что машина — это подарок от Тимура лично? Я думал, это рабочая. Ты же решила об этом умолчать. И те цветы на 8 Марта... Но там, ладно, вроде разобрались.
Я замираю. У меня отвисает челюсть.
— Что за бред ты несёшь?
— А ты думаешь, я это выдумал? — в его голосе злость. Настоящая. Не показная. — У меня есть доказательства.
Он тянется в карман и показывает многочисленные фотки — статьи, где мне приписывают жаркий роман с Тимуром. Мол, раз я обзавелась таким подарком, значит, не просто так. Яна там называют номером два, а меня — молодой искательницей успешных мужчин.
— Это... — начинаю я и спотыкаюсь о слова. — Ян, серьёзно? Это же просто сплетни. А про машину... я думала, ты в курсе.
— Ага. В курсе, — он усмехается.
— Ты хранишь при себе все эти дурацкие статейки, чтобы что? Чтобы потом вывалить их в ссоре? — я уже почти смеюсь. — Ты в своём уме?
— Мне хотелось бы знать правду, — парирует он. — А не гадать, откуда такие подарки.
— Правда? — поднимаю брови. — А поговорить нельзя было? Просто спросить?
— Ты постоянно будто исчезала, — бросает он. — И мне рассказали...
— Кто? Апрель? Марат? — фыркаю. — Браво, Ян. Твоя разведка работает без сбоев. Жаль только, что факты у неё откуда-то из задницы.
Он замолкает. Но глаза — всё такие же чёрные. Я отлепляюсь от стенки.
— Ты, Ян, не просто не умеешь доверять... — выдыхаю. — Ты идиот! — кидаюсь на него. — Ты вообще ни черта не понимаешь! И из-за этого мучил меня всё это время?! Это ничего не значило для меня, Ян! На тот момент...
Он замирает. Потом медленно, будто сам себе не верит: — Вы... вместе?
— Нет, чёрт возьми! — меня реально трясёт. — Почему всё это вообще произошло между нами? Всё из-за ерунды, которая яйца выеденного не стоит! Ты сам всё портишь своими же руками! Опять! Нужно учиться разговаривать!
— Надо же...
— Ты придурок.
Он пожимает плечами. Холодно. Пусто. Делает шаг ближе. Но теперь моя очередь.
— А ты что скажешь про свой поцелуй?
Он мнётся, но взгляд не отводит.
— Я знал, что ты об этом узнаешь... Это была постановка. Я подумал... ты начнёшь ревновать. Сильно.
— Мы оба идиоты. Я уже почти смирилась с мыслью, что ты меня предал. А ты просто устроил спектакль, чтобы привлечь моё внимание... Я тебя проигнорировала. Не подошла сама. Это тупо. И больно. И обидно. И это всё равно ничего не меняет.
Он невесело смеётся.
Молча делает шаг еще ближе. Касается моей щеки, и от этого простого жеста всё внутри взрывается. Мы долго смотрим друг на друга, почти лоб к лбу.
И да...один миг, и мы целуемся. Прижимаемся, ощущая, как сердце вылетает из груди. Хочется отдаться и забыться. Мы начинаем снимать друг с друга одежду, хватаемся как последние... Но в тот же момент я понимаю — здесь, в туалете, этого не будет. Мне не хочется просто тела. Хочется — человека. Настоящего.
— Ян! — отталкиваю его. — Нет. Я не могу. Я... запуталась.
— Из-за него? — тихо.
— Господи, Ян, хватит, — резко выпрямляюсь и иду к раковине. Умываюсь. Долго. Потом смотрю на него в упор. — Наши отношения... Я даже не знаю, как это назвать. Это не то, чего я хочу. Это всё слишком сложно. Ты — слишком сложный. Я не знаю ничего о твоих чувствах. И, кажется, вообще о тебе.
Он молчит. Я продолжаю.
— Когда между людьми что-то есть, они так не ведут себя. Даже если это просто... ну ты понял. Мне этого мало. Мне нужна была любовь. Это не про животное. Это совсем другое. Понимаешь?
— Тимур...
— Нет. Не в нём дело! Мне ты был нужен, когда Кира лежала в больнице. Когда мой папа попал в реанимацию. Я ждала поддержки от любимого. А ты... что ты сделал? Ты злился?
Он молчит. И я понимаю — да, страсть была. Дикая и необузданная. Такая, от которой ты сгораешь до тла каждую секунду рядом. Она пьянила и обжигала. Да, всё это накрывало с головой. Но... этого мало.
— Ты справилась бы, Эв. Я это знал, поэтому...
— Прости, Ян. Нет. Я не могу по-другому. Я уже выбрала. Себя.
Он опускает глаза. Потом тихо: — Ты стала сильной, котёнок. Я горжусь тобой. Будь счастлива.
Я не нахожу слов. Просто выхожу и убегаю. Больно. Очень. Словно вырвали сердце и оставили дыру. Но глаза сухие. Так надо. Так правильно.
Дрожащими руками достаю телефон.
Я должна услышать его голос.
— Тимур?
— Привет, ты где? Всё в порядке?
— Теперь — да.
15 Июня
В кабинете у Тимура я сижу напротив, наблюдаю, как он сосредоточенно разбирается с бумагами. Лоб чуть нахмурен, губы сжаты, взгляд скользит по строчкам. Такой серьёзный, сосредоточенный...
Так и тянет его поддеть — лёгко, с намёком. Может, ущипнуть за плечо или что-то прошептать дерзкое. Но я держу себя в руках. Всё-таки он мой босс. Ну, вроде как.
Наконец он отрывается от бумаг, с усилием возвращаясь в реальность:
— Извини, Эв. Много работы. Ты хотела о чём-то поговорить?
Я выдыхаю.
— Да, Тим... эээ... Тимур. У моего папы на этой неделе операция на сердце.
Пауза.
— Я бы хотела взять отпуск. Хотя бы на неделю. Не уверена, что смогу нормально работать, если буду на взводе.
Он чуть поджимает губы, будто прокручивает всё в голове. Кивает.
— Операция у папы?
— Угу.
— Хорошо. Тогда давай так: материал мы отсняли, а эфиры пока передадим Яну. Тем более он утром заходил.
Имя Яна пролетает мимо ушей, не задевая ни одной струны. Никакого внутреннего «дринь» — будто это имя больше не про меня.
— Он попросил попробовать себя в индивидуальном обзоре. Я не против.
Тимур пожимает плечами.
— Всё видео с его участием стабильно набирают просмотры.
Я киваю. Не ревную. Не чувствую ничего. И это странно... и немного приятно.
— Отлично, — я искренне улыбаюсь и беру ручку, чтобы подписать бумагу. На этот раз — ничего сложного, просто заявление на отпуск. Лёгкий росчерк — и всё.
Тимур смотрит на подпись, потом на меня. Как будто колеблется. И всё же спрашивает:
— Эва, тебе помощь нужна? Хочешь, я поеду с тобой? Поддержу тебя. Если нужно, пообщаюсь с врачами или просто принесу кофе, когда не будет сил взбодриться.
Я на секунду теряюсь. Он что, правда это предлагает? Поехать со мной в другой город, оставить все дела?
Хотела сразу отказаться. Ну зачем тревожить человека? Но взгляд у него серьёзный. И голос — без капли жалости, только забота.
— Да, — вырывается у меня. — Хочу.
Он слегка улыбается. И это самый тёплый взгляд за весь мой день.
— Тогда скажи, когда выезжаете. Я подстрою график.
— Спасибо, Тим, — шепчу я и почти сразу встаю. Воздух в кабинете стал как будто мягче.
Он не говорит больше ни слова, просто кивает. И пока я выхожу, чувствую его взгляд у себя на спине. Не тяжёлый — наоборот. Как плед, наброшенный на плечи.
16 Июля
Утро выдалось тихим. Воздух будто сам боялся лишний раз задеть меня — настолько всё внутри было натянуто.
Тимур подъехал ровно к назначенному времени. Я как раз стояла в дверях с чемоданом, в спортивной кофте и кроссовках, с собранными в пучок волосами и уставшими глазами. Он вышел из своего чёрного джипа, обошёл машину и молча взял сумку из моих рук.
— Я сама могла, — тихо возразила я, но он просто бросил взгляд:
— Знаю. Но не надо.
Он загрузил вещи в багажник, открыл мне переднюю дверь, и, пока я садилась, сам уже набирал адрес — тот, что я продиктовала ему вчера.
Мы тронулись.
Первые километры ехали в тишине. За окном мелькали знакомые улицы, и сердце начинало биться быстрее, стоило только подумать о предстоящем. Но Тимур, будто чувствуя моё напряжение, начал рассказывать что-то лёгкое — то про водителя, который вёз его как-то в аэропорт и забыл чемодан в багажнике, то про новое кафе, где кофе пахнет исключительно как детство.
Я смеялась — коротко, сдержанно, но искренне. Он не давил. Просто говорил. И я всё больше ловила себя на том, что мне действительно легче. Будто эта дорога — не в сторону тревоги, а в сторону опоры.
На светофоре он посмотрел на меня сбоку и мягко спросил:
— Музыку включить?
— Давай. Только не грустную.
Он выбрал плейлист. Машина наполнилась теплом, голосом Тома Оделла и ощущением, что, может быть, всё и правда будет хорошо.
Когда мы свернули в знакомый двор, сердце стукнуло как-то особенно. Странно было приезжать не одной. Странно — сидеть рядом с Тимуром, который молча припарковал машину и оглядел мой дом, как будто хотел запомнить всё до мелочей.
— Ну что, пошли? — он взглянул на меня с лёгкой улыбкой, но по глазам видно было: волнуется не меньше.
Мама открыла дверь ещё до того, как мы успели постучать. На ней был домашний халат и мокрые руки — видно, прервала готовку.
— Привет, мам. Это... Тимур, он мой...хороший друг, и я попросила его нам помочь, — тихо сказала я, внезапно чувствуя себя подростком.
— Очень приятно, — протянул он руку, и мама машинально вытерла ладонь о полотенце, пожала её.
— Тимур, проходите...
— Спасибо, — он вежливо улыбнулся и снял обувь.
Минут десять прошли в каком-то вежливом ступоре. Я бегала по комнатам, собирала остатки вещей для папы, мама варила кофе и бросала на Тимура косые взгляды, как будто пытаясь понять: «Это он тебе кто вообще?»
К счастью, недоумение быстро сменилось делом — нужно было ехать в больницу.
Тимур взял всё под контроль: усадил нас в машину, уточнил, что с документами, спросил, куда точно ехать, и по дороге рассказывал что-то про парковку, будто стараясь разрядить обстановку.
Когда мы приехали, папа уже был в палате. Бледный, в тонкой больничной пижаме, но с тем же упрямым взглядом, что и всегда.
— Пап, это Тимур. Мой коллега и хороший друг! Он приехал с нами потому что я попросила о помощи.
Папа улыбнулся и кивнул.
— Спасибо, что привёз, — сказал он сдержанно, с небольшой натяжкой в голосе. Но в его взгляде не было враждебности — только усталость и что-то вроде благодарности.
Тимур молча пожал ему руку и предложил:
— Если надо, я могу поговорить с врачом. Или принести что-нибудь. Скажите.
Папа чуть усмехнулся:
— Главное — не мешайте хирургам.
И я выдохнула. Неловкость потихоньку начала уходить.
Подготовка к операции началась ещё с вчерашнего вечера. Врачи осмотрели папу, выдали список анализов, объяснили план и назначили время. Мы с мамой метались по больнице, как заведённые — то бумаги подписать, то воду принести, то дождаться анестезиолога.
Я всё брала на себя — проверяла назначения, спрашивала, уточняла, записывала в телефон. Мама ходила рядом с затуманенными глазами, будто боялась дышать. Иногда просто сжимала мою руку до боли.
Тимур всё это время был рядом. Не лез, не давил — просто был. Успевал и кофе привезти, и договориться с медсёстрами, и отвезти маму домой за некоторыми вещами.
— Не надо держаться из последних сил, — тихо сказал он, когда я в третий раз отказалась сесть. — Пока ты сильная — они держатся. Но и тебе нужен кто-то рядом. Я здесь.
Время в коридоре словно стянулся воздух.
На электронном табло внизу экрана мигала строка «Операция в процессе», а часы будто нарочно шли медленнее. Каждая минута тянулась, как жвачка. Уже прошло больше двух часов, а от врача — ни слова.
Мама сидела, сцепив пальцы, как в молитве. Иногда тихо всхлипывала, уткнувшись в шарф. Я гладила её по плечу, но сама внутри тряслась. Всё, что раньше казалось важным, отлетело — осталась только одна мысль: пусть всё пройдёт хорошо. Пусть он проснётся. Пусть дышит.
Тимур вернулся с автоматным кофе и сел рядом. Поставил стакан передо мной. Я взяла его, только чтобы занять руки. Он не заставлял говорить. Просто был рядом. Время от времени касался моей ладони — тихо, просто, будто напоминая: я здесь. Ты не одна.
— Всё будет хорошо, — сказал он. Неуверенно, но искренне.
Я кивнула. Хотела бы верить.Правда.
Около шести вечера двери операционного блока наконец-то открылись.
Мы с мамой вскочили одновременно. Тимур поднялся чуть медленнее, но тоже шагнул вперёд, в его лице читалось напряжение, которого он старался не показывать.
Из дверей вышел хирург в защитной шапочке и синим халате. В руках у него был планшет, но он сразу поднял глаза на нас.
— Родственники пациента?
— Да! — почти хором ответили мы с мамой. Я сделала шаг вперёд. — Это мой папа. Как все прошло?..
— Операция завершена, — врач кивнул, — прошло без осложнений. Реакция организма стабильная, кровотечение минимальное, давление в норме. Сейчас его переведут в палату интенсивной терапии, и, если всё будет хорошо, через сутки сможете увидеться.
Мама зарыдала — тихо, в кулак. Я обняла её, и только тогда поняла, насколько сама была на взводе — колени подкашивались, дыхание сбилось.
— Спасибо вам огромное, — выдохнула я врачу.
— Это наша работа, — он кивнул, посмотрел на Тимура.
— А вы...?
— Друг семьи, — сказал Тим и чуть улыбнулся. — Спасибо, доктор.
Доктор мягко, но настойчиво посоветовал нам ехать домой.
— В палату интенсивной терапии пока нельзя. Пациенту нужен полный покой. Мы сами свяжемся с вами, как только можно будет навестить его. Обещаю, всё под контролем.
Я кивнула, продолжая сжимать мамину руку. Та едва заметно кивнула, сжав губы, будто боясь, что голос дрогнет.
— Мы поняли. Еще раз Спасибо вам большое, — ответила я.
Когда мы вышли на улицу, солнце ещё было высоко. Тёплый июньский вечер, привычный шум дороги — всё будто происходило отдельно от нас. В этом дне было слишком много для одного сердца.
Тимур первым подошёл к машине, открыл заднюю дверь, помог маме сесть.
— Поехали, — тихо сказал он. — Сейчас всем нужно немного отдохнуть.
Я села на переднее сиденье, пристегнулась. Внутри всё звенело от напряжения, но я чувствовала его руку — на плече, на локте — неважно. Она была рядом.
Мы приехали к нам. Мама первой выскочила из машины и почти бегом направилась домой. Не сказав ни слова, она тут же начала накрывать на стол — доставала тарелки, раскладывала хлеб, доставала соленья. Всё это молча, быстро, будто в автоматическом режиме.
Она словно заводная кукла — ни секунды покоя. Видимо, шесть часов ожидания в больнице стали настоящей пыткой для её тела. Сидеть без движения, без дела — не в её правилах. Теперь она расставляла вилки, подогревала суп, мыла помидоры... всё сразу.
Я бросила взгляд на Тимура — он молча наблюдал, затем тихо спросил:
— Ей помочь?
— Нет, — качаю головой. — Пусть делает. Это ей помогает.
Мы не останавливали её. Только молча подыгрывали.
Ужин втроем прошёл почти спокойно — насколько вообще возможен покой в такие дни. Мама в какой-то момент оттаяла и, зацепившись за тему, стала расспрашивать Тимура:
— А что за канал у тебя, Тимур? Ты сам всё монтируешь? А как вообще пришёл к этой идее?
Он отвечал сдержанно, но доброжелательно. Рассказывал о проекте, как начинали вдвоём с другом, как со временем переросло в большую команду.
Мама слушала внимательно, поддакивала, иногда задавала наивные, но тёплые вопросы. Видно было, что она искренне хотела отвлечься. И он ей это позволил. Спокойной интонацией, не напыщенностью, не звёздностью — а именно участием.
Когда ужин подошёл к концу, мы молча встали, начали собирать тарелки. И только тогда я заметила, как мама, всё ещё сидя за столом, вдруг будто сдулась. Её руки опустились на колени, глаза начали слипаться. Энергия, державшая её весь день, ушла без следа.
— Ма, — тихо говорю, — иди поспи. Мы сами здесь всё уберём.
Она не спорит. Лишь слабо кивает, почти шепчет:
— Спасибо, детки.
Пока Тим мыл посуду, а я вытирала её, мы переглянулись. В кухне повисла уютная, домашняя тишина.
— Я постелю тебе, — тихо говорю ему, — Тебе будет комфортно на диване? — спрашиваю уже в гостиной, поправляя подушку.
Он чуть улыбается:
— Вполне.
17 Июля
Утром позвонил врач. Сказал что сегодня можно увидеть папу. Хоть сутки еще не прошли, но он очнулся, и нервничает из-за отсутствия жены с дочерью.
Мы быстро собрались и буквально через пол часа были уже в больнице.
Папа лежал бледный, но осознанный. Глаза устало щурились от света, но когда он увидел нас — уголки губ дрогнули.
Мама первой бросилась к нему, прижимая руку к его.
— Ну здравствуй, герой, — прошептала она, с трудом сдерживая слёзы.
Он слабо улыбнулся:
— Не ожидал, что вы так быстро заявитесь.
Я подошла ближе, сжала его другую ладонь — осторожно, как хрупкую фарфоровую чашку.
— Ты нас знаешь... — пробормотала я, и впервые за эти дни у меня отлегло от сердца. Он жив. Он говорит. Он даже шутит.
Тимур стоял чуть в стороне, уважительно, но всё видел. И, как обычно, был рядом — без слов, но с теплом.
Ближе к обходу появился врач — тот самый, с которым мы говорили сегодня и вчера. Он кивнул нам в знак приветствия, быстро осмотрел приборы, проверил пульс, взглянул на шов.
— Все показатели в пределах нормы, — коротко заключил он. — Организм реагирует стабильно. Самочувствие у пациента соответствует ожидаемому.
Папа только хмыкнул, словно хотел что-то съязвить, но сил не хватило. Врач продолжил, уже мягче:
— Сейчас важнее всего — покой. Постарайтесь не переутомлять его разговорами. И, простите, но в палате многовато людей.
Он сказал это без нажима, почти с улыбкой, но смысл был ясен.
— Я останусь, — сразу отозвалась мама, сжимая папину ладонь. — Остальным лучше... отдохнуть.
Мы с Тимуром переглянулись и молча кивнули. Намёк понятен.
Дома сидеть не хотелось. Мы пообедали в мексиканском ресторанчике недалеко от больницы — с яркими стенами, прохладной колой в пузатых стаканах и запахом лайма в воздухе. С каждым новым тако я чувствовала себя чуть бодрее, будто тревога постепенно отступала, а плечи расслаблялись.
— Спасибо, что помогаешь... — выдохнула я, отставляя тарелку. — Без тебя я бы точно с ума сошла.
Тимур посмотрел на меня через стол, чуть щурясь от солнечного света.
— Я просто рядом, Эв. Это не подвиг.
Но именно в этом — всё.
Ян, наверное, никогда бы не смог «просто быть рядом». Для него это звучало бы как подвиг. Спокойствие — не его стихия.
Несколько дней без мыслей о нём оказались неожиданно приятными. Моё сердце, будто замороженное после той последней сцены, только сейчас начинало понемногу оттаивать — медленно, с тонким, щемящим теплом.
Наверное, поэтому я так долго и не вспоминала о нём. Да и забот хватало — было не до душевных драм.
21 июня
Убедившись, что с папой всё будет в порядке, мы с Тимуром начали собираться в дорогу.
Он улыбался, но выглядел немного помятым — видно, диван не дал ему выспаться как следует. Хотя виду не подавал.
Мама, будто дожидалась именно этого момента, вынесла на крыльцо коробку с банками: огурцы, помидоры, варенье, лечо — целый багажник добра.
— Это вам. Возьмите, не отнекивайтесь! — строго сказала она, вручая по баночке борща. — Дома нагреете и поедите. Чтобы не питались абы как.
Мы с Тимуром переглянулись, кивнули — спорить с мамой после всего точно не стоило.
Она отвела меня в сторону, пока Тимур организовывал банки в багажнике, аккуратно переставляя их местами, как будто играл в тетрис.
— А ты присмотрись к нему, — шепчет мама заговорщически.
— Ну ма... — тихо тяну я, уже предчувствуя продолжение.
— Цыц! — она чуть прикрикнула и кивнула в сторону Тимура. — Такой хороший мальчик! Вежливый, спокойный, видно, с головой. И на тебя смотрит... по-доброму. Таких сейчас мало.
Я покраснела, но промолчала. Потому что спорить с ней было бесполезно. И, возможно ее слова... немного приятные.
Тимур завёз меня сразу домой. Помог занести сумку, поставил банки на кухню, мельком оглядел квартиру — и уже был готов идти. Он поцеловал меня в лоб — коротко, на ходу, как будто боялся затянуть момент прощания.
— Отдыхай. Пиши если что-то нужно, — улыбнулся и помахал рукой.
Я осталась в дверях с тёплым лбом и глупой улыбкой.
До конца «отпуска» есть еще денёк отдохнуть.
23 Июня
Нужно на работу, но так не хочется.
Всё как будто изменилось. Я выхожу на съёмочную площадку — и ловлю себя на странном ощущении. Всё спокойно. Ян — вежлив, сдержан, почти ласков. Будто между нами никогда не было ни драмы, ни боли. Он точно знает, когда подхватить мою реплику, когда дать мне паузу, когда просто промолчать. И я, к своему удивлению, не напрягаюсь рядом с ним.
Он спорит с приглашённой группой — про музыку, про стиль. Открыто говорит, что не понимает RnB, но делает это без издёвки. Легко, живо. И я вдруг замечаю, что улыбаюсь. Он снова кажется живым.
Я не замечаю, как начинаю ловить его взгляд. Его голос. Он красивый. Да, всегда был, но сегодня особенно. Спокойный, чуть загорелый, с лёгкой кошачьей грацией — Ян будто стал старше, тише. Может, потому что теперь он не мой?
Мне не хочется, чтобы этот день заканчивался. Почему-то. Может, просто хочется чувствовать себя нормально. Без вспышек, без слёз, без театра. Просто сидеть рядом в машине, говорить о чём-то несерьёзном. Шутить в камеру.
Наверное чувства просто так не выдернешь в мусорку. В хотелось бы.
Чёрт, мне сейчас так нужна Кира. Я тянусь за телефоном — она не берёт. Ну да, она предупреждала, что будет занята. Но я всё равно оставляю голосовое:
— Привет. Я просто хотела сказать, что всё странно. Ян стал... другим. Я сама не понимаю, что чувствую. Позвони, ладно?
Пауза. Камера снова включается. И я возвращаюсь в кадр. Говорю текст. Улыбаюсь. А внутри — всё ещё немного дрожит.
Все разбрелись по обедам, а у меня — ни аппетита, ни желания никуда идти. Я сижу на кухне и безуспешно пытаюсь разобраться с новой кофемашиной. Кто вообще их так часто меняет? Где нормальная кнопка "капучино", когда она так нужна?
Вместо пены — водянистый кофе с молоком. Уже третья попытка. Стол усыпан зёрнами, каплями молока, сахаром и разводами от чашек. Красота. Ну хотя бы не думаю о грустном.
— Не получается? — до боли знакомый голос заставляет вздрогнуть. Внутри всё сжимается. До мурашек. Нет. Только не он.
Не сейчас. Не здесь.
Ян подходит ближе. Я не отскакиваю, немного дергаюсь. Он замечает это и говорит почти мягко:
— Всего лишь помощь друга в приготовлении кофе.
Друг? Ну да. "Друг". Я фыркаю, поднимаю руки в жесте "делай, если такой умный".
Он спокойно и уверенно возится с кофе машиной. Через пару минут передо мной стоит идеальная чашка капучино с густой пенкой. Словно специально показал, что он лучше. И у него всё всегда выходит.
— Спасибо. Можешь идти, — бурчу.
Он улыбается:
— А я думал, ты составишь мне компанию.
— Ошибался.
Он скалится:
— Боишься, что ущипну?
Засранец. Он напоминает мне о том, как однажды, я ущипнула его за попу в лифте.
— Нет, это ты меня бойся, — отвечаю, демонстративно сажусь за стол.
Кладу ногу на соседний стул. Теперь он сюда не сядет. Смотрю на него с вежливой полуулыбкой.
Он тянет другой стул, аккуратно ставит возле слота и опускается:
— Это чтобы не смущать тебя, — подмигивает.
Кофе обжигает губы, но я делаю глоток. Нельзя сдаваться.
Глупый Ян. Опять лезет в зону комфорта. Опять нарывается.
Но, чёрт возьми... почему я снова улыбаюсь?
— Как твой папа? — вдруг спрашивает Ян, будто между делом.
— Нормально, — отвечаю быстро, почти машинально.
— Операция прошла успешно? Врач хороший?
— Самый лучший, — киваю. Хочется добавить "в отличие от некоторых", но я сдерживаюсь.
— Рад за вас.
— Я тоже рада за нас.
Вы только что стали свидетелями диалога двух законченных идиотов.
В воздухе повисает нелепость.
Дальше я не выдерживаю.
Резко встаю. Кофе выплёскивается из чашки, но мне плевать. Подхожу к раковине, выливаю остатки, ставлю чашку с такой скоростью, что та чуть не трескается о металл. Разворачиваюсь и ухожу.
Он не останавливает. Даже не смотрит в спину. Просто отворачивается. И это, чёрт побери, бесит!
На перекуре, вжавшись в стену, набираю Тиму. Он, как всегда, где-то в разъездах, но отвечает сразу — даже без "перезвоню позже". У него в голосе всё тот же спокойный свет. Спрашивает, как я, как самочувствие папы, не забыла ли поесть. И мне становится немного легче.
Пока болтаем, Кира скидывает в общий чат фотки из ТЦ. Половина магазина — уже, считай, у них дома. Бодики всех оттенков молочного, зелёного, серого... какие-то комбинезончики с ушками, пледики, мягкие игрушки. И Костя — посреди отдела мебели, с каким-то блаженным выражением лица разглядывает кроватку. Такой... добрый. Счастливый.
Эх! Что же делает с людьми любовь...
После съёмки я быстро переодеваюсь в гримёрке, собираю волосы в небрежный хвост и уже готова сбежать домой. Хотелось тишины, ванны и никого вокруг. Выныриваю в коридор студии — почти все уже разошлись. Отлично. Тапаю к выходу...
И вдруг:
— Эва, подожди! — окликает кто-то сзади.
Я оборачиваюсь. На меня смотрят. Все. И почему-то... улыбаются.
Катя выходит из-за стойки с коробкой в руках, за ней — Тимур. Он подмигивает. Коробка оказывается тортом. Огромным. Кремовым.
На нём шоколадом выведено: «С Днём Рождения, Эва!»
Я стою на месте, не двигаюсь.
— Чего?.. — шепчу. — Что за...
— С днюшкой, звезда, — Даша выскакивает откуда-то сбоку и чуть ли не прыгает мне на шею. — Ты серьёзно забыла?!
Все хлопают. Кто-то подносит бумажные стаканчики, шампанское безалкогольное, конфетти — ну естественно.
Тимур подходит ближе и тихо говорит:
— Хоть кто-то должен был напомнить тебе!
Я тут же улыбаюсь. Словно всё напряжение последних дней на секунду отступило. Тепло, глупо, уютно.
Я тронута. Настолько, что в горле першит. Словно кто-то нажал на «пауза» внутри меня. Задуваю свечи, и в голове нет ни одного желания — кроме одного: пусть это чувство останется хоть ненадолго.
— Ураа! — кричит кто-то, и Даша хлопает в ладоши, будто я выиграла Оскар.
Разрезаю торт дрожащими руками. Тимур первым ловит кусочек и говорит, что теперь день официально удался. Появляются пластиковые стаканчики и шампанское. Кто-то включает лёгкую музыку, кто-то уже успел запостить сторис.
Мы чокаемся. Мне неловко принимать поздравления, но... приятно.
Обнимаю всех по очереди — Дашу, гримершу Свету, даже оператора, который вечно шутит не в тему. И Тимура.
— Спасибо вам, ребята, — повторяю раз за разом, греясь в этом неожиданном внимании.
Ян ждал меня в гримёрке. Прислонился к стене, чуть склонив голову, как будто ждал момент, чтобы поймать взгляд.
— С Днем Рождения! И..., — он долго молчит, — я прошу только об одном вечере, — выдыхая говорит, — Мы в как-то... нехорошо расстались. Просто вечер. Ничего особенного. Я хочу запомнить тебя с улыбкой, Эв. Затем я уеду. Примерно через неделю. Обещаю что ты не увидишь меня.
Почему я не могу ему отказать? Киваю. Смысл слов «я уеду» до меня не доходит сразу.
— Тогда... — он подходит ближе, слишком близко, и говорит тише: — Завтра. Я пришлю адрес. Хорошо?
Опять смотрит так, будто без моего согласия не продолжит дышать. Снова киваю. Не могу отвести взгляд. Ненавижу эту слабость.
— Кстати, ты так и не попробовала торт, — кивает в сторону стола, где лежит мой кусок и небольшая коробочка с бантиком. — Эв, пообещай, что придёшь. Несмотря ни на что. Обязательно придёшь. Хорошо?
Киваю в третий раз.
— Пока.
А потом он просто разворачивается и уходит. Оставляя за собой этот дурацкий запах парфюма, лёгкий жар в воздухе и тревожное что-то, что я не могу сформулировать.
Эва... ты же не будешь настолько наивной, чтобы поверить Яну? Просто вечер? А вот это его «несмотря ни на что»? Что это, чёрт возьми, должно значить?
Ненавижу его. Вечные загадки. Вечные игры.
В коробочке оказался кулон в форме маленького огонька. Записка с напутствием: «Гори, и никогда не гасни».
А торт... торт оказался невероятно вкусным. С ананасовой прослойкой. Мой любимый вкус.
Вот ублюдок.
Дома я принимаю звонок от мамы — видеосвязь. Она улыбается, машет рукой, поёт мне «Happy Birthday» на на английском , сбиваясь на словах и смеясь. Но главное — не песня. Главное — что за её спиной мелькает фигура папы. В халате, с трубкой капельницы, но на ногах. Он идёт. Смеётся. Машет рукой.
Это и есть мой подарок. Самый лучший.
Чуть позже звонит Тимур. Голос спокойный, чуть усталый.
— Эв, я тут подумал... может, сходим куда-то? Хотел пригласить тебя в ресторан. Отметить.
Я мну угол футболки и на автомате несу какую-то чушь. Про то, что устала, что день был насыщенный, и вообще... живот болит.
Молчит секунду. Я уже боюсь, что обиделся. Но он только мягко отвечает:
— Понял. Тогда в другой раз. Отдыхай.
Понял. Конечно, понял. Он всегда всё понимает. Именно поэтому так трудно.
Через полчаса после звонка раздался звонок в дверь. Курьер.
На пороге — охапка пионов. Таких пышных и свежих, что я еле удержала в руках. Вслед за ними — бутылка шампанского, настолько дорогого, что даже смотреть на неё было немного стыдно. Коробка моих любимых шоколадных конфет — именно тех, что я редко себе позволяю. И аккуратный пакет с ужином из моего любимого китайского ресторана.
На маленькой карточке — всего пару строк:
«Чтобы ты не готовила. Просто отдохни. С Днем Рождения, Эв. — Тим»
Я села на край кровати, уставилась на этот идеальный набор, как на магию. Всё выглядело, как сцена из кино — уютный свет, еда, цветы, подарки. Не слишком ли идеально? Но усталость и тепло внутри не давали испортить момент сомнениями.
Я открыла лапшу, уткнулась в парящий аромат и только начала есть, как зазвонил телефон.
Олесь и Мира — с характерным визгом и кашей из слов:
— С днюшкой, звезда! Мы тебя любим! Прости, подарок приедет позже — эта чёртова почта опять всё тормозит!
— Ничего, ребят. Я рада вас слышать, — хмыкаю, жуя. — Главное, что папа поправляется. Это и есть подарок.
Потом — второй звонок.
Кира и Костя.
— Прости, Эв! — Кира прямо из магазина, видно по фону. — Мы с Костей ничего не придумали... Ну то есть мы хотели, но потом почта... и вообще, это всё очень сложно!
Костя хмыкает на фоне:
— Да всё будет, честно. Через неделю максимум! Почта тупит, но мы в деле.
— Ага, ага, шпионы, — смеюсь. — Вы там с Олесем и Мирой в сговоре?
— Никаких комментариев, — отвечает Кира с заговорщицким тоном. — Но ты там держись. Скоро всё будет!
Я отключаюсь с лёгкой улыбкой и доедаю свой ужин.
Я только хотела добить лапшу и рухнуть на кровать, как кто-то позвонил в дверь. Открываю...
И чуть не захлопываю обратно.
Марат.
Блядь.
Трижды блядь.
— Что, не рада меня видеть? — ухмыляется, будто не он устроил мне жизнь в стиле «адская школа».
В руках бутылка водки.
— А должна? — устало смотрю на него.
— Нет, — соглашается. — Пустишь?
— Нет.
— Ошибаешься.
— Какого чёрта ты вообще здесь делаешь?
Он тяжело выдыхает, будто не спал трое суток, а потом говорит:
— У меня есть для тебя кое-что. Я от Яна.
Имя отскакивает от стенки, как камень в стекло. Из его уст звучит мерзко.
— С чего вдруг? Приступ альтруизма?
— Можно и так сказать.
Я не знаю, что именно со мной не так, но... я отступаю. Он заходит.
И я опять корю себя за это.
Проходит мимо, будто мы друзья детства, ставит бутылку на кухонный стол.
— Я не пью, — бросаю, не сводя с него глаз.
— Расслабься. Я не для тебя принес. Но у тебя же День Рождения, так что получишь подарочек лучше всякой водки и идиотских кулончиков. (Он знает про подарок Яна?)
Пока я в раздраженной растеряности, он просит лимон. Говорю что здесь у нас самообслуживание. Фыркает.
Открывает шкафчик, шарит там с видом опытного мародёра.
Находит стопки. Берёт одну. Долго её моет.
Сажусь, закидываю ногу на ногу и наблюдаю. Не мешаю.
Но внутри всё сжимается.
Чёрт. Он явно пришёл не просто выпить.
— Лимон есть? — спрашивает, не глядя.
— Сам посмотри,— напоминаю, прекрасно зная, что лимон лежит в овощном контейнере. Заранее чувствую, что зря я его пустила. Рука тянется к пачке сигарет. Достаю одну, поджигаю и жду пока подонок усядется.
Он находит лимон, режет дольки тоньше, чем я брови крашу, посыпает солью. Садится напротив. Делает всё в каком-то коктейльном ритуале.
Разве не текилу пьют с лимоном и солью? А у него только водка с собой. Да пофиг. Текила без текилы, зато с пафосом.
Я не влезаю. Пусть наслаждается иллюзией, что это коктейль, а не водка из "Красного и Белого".
— Ну, — наполняет стопку, берёт лимон. — За человека, который смог изменить Яна.
И залпом — в себя.
— Тебе выпить не с кем? — делаю затяжку, — Или Ян подсунул?
— Слушай. — Он снова наливает. — Насколько я знаю, ты рылась в его квартире? Нашла фото? Деревянный меч, пуговицы?
Я навострилась. Он ухмыляется, увидев как интерес вспыхнул в моих глазах.
— На том фото из гардеробной— его мама. Лия. Она умерла. По вине его отца.
Марат отвлекается чтобы налить себе, а у меня внутри всё вскипает.
Он медленно поднёс стопку к губам, задержал дыхание и сделал глоток. Лимон так и остался лежать рядом, забытый. А я уже едва сидела на месте — в груди всё сжималось от нетерпения, от горечи, от чего-то ещё, чего не могла назвать.
Он тянет резину. Я бешусь:
— Да выложи уже всё, чёрт тебя дери, — вырывается у меня. Я больше не могу ждать. Он тянет, как будто хочет, чтобы я догадалась сама. Но я не хочу догадываться. Я хочу услышать.
Он не сразу отвечает. Взгляд тяжёлый, будто смотрит не на меня, а сквозь — в какое-то прошлое, в комнату, где до сих пор пахнет кровью и лекарствами.
— Его мама... — начинает он глухо. — Лия. Она была... хорошая. Слишком. Маленькая, тонкая, будто сделанная из света. Такая женщина... которая улыбается даже тогда, когда у неё всё болит. Ян её боготворил. Он не просто любил её — она была для него всем.
Марат делает ещё глоток, и в этот раз — без привычного гримасничания. Видимо, боль перебивает вкус.
— Его отец... ты ведь его не знала. Он умел очаровывать. Почти гипнотически. Внимательный, харизматичный, идеальный — снаружи. А внутри у него был тумблер. Стоило чему-то пойти не по его сценарию — щелчок. И всё. Перед тобой уже не человек, а ледяная, расчётливая сила. Он не кричал. Он ломал словами. Тонко. Методично. Так, что потом неделями внутри звенело.
Так и с Лией. Всё начиналось как в сказке. Они были влюблены до безумия, поженились — и родился Ян. Яркий, тёплый, словно солнце. Естественно, захотелось ещё одного такого. Но Лия не могла. Она пыталась. Долго. Болезненно.
А потом, видимо, он устал ждать. Или просто снял маску. Сначала стал раздражаться по мелочам. Потом — презирать. Начал подтачивать её изнутри.
Ты ничтожна. Бесполезна. Ни мать, ни жена, ни женщина. Даже в постели — разочарование.
Он говорил это тихо, с улыбкой. И было страшнее, чем если бы он ударил.
А Лия всё терпела. Ради Яна. Ради того образа семьи, который они когда-то строили. Ей так хотелось второго ребёнка — не просто ребёнка, а спасения. Она верила, что если очень стараться, если любить, всё можно починить. Что любовь всё победит.
Но любовь — это не броня. И не щит. Особенно, когда в доме — война без выстрелов, но с убитой душой.
Он замолкает, и я даже не дышу. Он продолжает уже другим голосом, как будто заставляя себя:
— Но не вышло. Выкидыши. Один за другим. Я даже не знаю, сколько их было — Ян как-то сказал, что это было похоже на проклятие. Каждая надежда — и снова кровь. Скорая. Боль. Пустота. И страх, который становился привычным.
А отец... он только мрачнел. Всё валил на Лию. На её "слабость", "неполноценность". Ни сочувствия, ни поддержки. Ему будто было плевать. Он не жалел — он злился. Всё сильнее. Как будто её боль — это его личное оскорбление.
— Ян был ещё ребёнком, но всё видел. И, наверное, чувствовал больше, чем взрослые. Он рассказывал, как однажды проснулся ночью от крика. Не истерики — приглушенного, сдержанного.
Он встал, босиком вышел в коридор. В доме была тишина — такая плотная, что звенела в ушах. Только в ванной горел свет.
Он подошёл ближе — и увидел Лию. Она сидела на полу, спиной к двери, сжимая в дрожащих руках окровавленное полотенце. Молча. Просто сидела. Ни слёз, ни звука.
А рядом, на раковине, лежал тест.
Он был положительным.
А отец... Он появился через пару минут. Взглянул на Лию сверху вниз, холодно, почти с отвращением.
— Очередной цирк? — бросил он. — Может, хватит притворяться?
Ян тогда стоял в темноте, сжавшись в комок. И сказал мне, что в тот момент впервые по-настоящему испугался своего отца. Не потому, что он кричал — он не кричал. А потому, как он смотрел на маму. Как на пустое место. Как будто её боль — фальшивка, недостойная внимания.
И в один из таких вечеров Лия подарила Яну тот самый деревянный меч. Она тогда лежала в больнице — после очередной потери. Это должен был быть мальчик. Брат, которого Ян ждал, о котором мечтал.
Она протянула ему меч с тихой улыбкой и сказала, что это подарок от малыша. Чтобы Ян не грустил. Чтобы знал — теперь у него есть сила. Он сможет защищаться, быть смелым.
И что они обязательно ещё встретятся с братиком. Когда-нибудь. Где-то там, где всё по-честному.
Ян тогда не расставался с этой игрушкой. Он был ещё совсем ребёнком, но в тот момент стал как будто старше. Словно понял: теперь сильным нужно быть не в игре, а по-настоящему.
И вот тут голос Марата слегка дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я заметила.
— И в очередную ночь... я был у них. Мы с Яном тогда дружили, были ещё пацанами. Сидели в другой комнате, играли в приставку. И вдруг — крики.
Они начали ругаться. Громко. Его голос резал воздух. Его отец обвинял Лию, орал, что она калека, что не способна ни на что. Что не нужна ему больше. А она... она плакала. Не кричала в ответ. Не защищалась. Только тихо просила — перестань. Пожалуйста, перестань.
Ян выскочил из комнаты первым, а я — за ним. Мы остановились в дверях.
И увидели, как он толкнул её.
Я замираю. Время будто остановилось.
— Она ударилась головой о комод. Упала. И больше не встала.
Ян кинулся к ней, опустился на колени, схватил за лицо. Он звал её, тряс, как будто мог разбудить. А она просто смотрела сквозь него.
Без слёз. Без звука. Только кровь, медленно стекавшая по затылку.
И глаза. Пустые, стеклянные. Как будто в них что-то выключили. Навсегда.
С тех пор она никого больше не узнавала. Ни Яна. Ни врачей. Ни себя — в зеркале.
Была жива. Но словно внутри — уже не здесь.
Я прикрываю рот рукой. Грудь горит от злости. От боли. От бессилия.
— Она тогда выжила, — продолжает Марат. — Но после этого всё пошло под откос еще хуже. Диагноз — травматическое поражение мозга. Апатия. Полная потеря памяти. Врачей подкупили, отец настоял на госпитализации. Лию увезли в закрытую клинику. Отец сам выбрал, куда. Сказал, что будет лучше, если она не будет никого видеть. Что ей нужен полный покой.
— Ян? — выдыхаю я.
— Ян всё время, несмотря на войну с отцом, пытался быть рядом. В первые месяцы он приходил в больницу почти каждый день.
Говорил с ней, читал вслух, приносил мелочи — игрушки, фотографии, пуговицы от её любимого платья... и тот меч. Он верил, что сможет достучаться. Что хоть что-то в ней отзовётся. А она просто молчала. Смотрела в одну точку. Пустая.
Как будто душу у неё кто-то забрал — и не вернул. Отец взбесился, когда узнал о визитах Яна. Перевёл Лию в другую клинику. Тайно. Без документов. Без адреса. Спрятал её надёжно. Так, что сколько мы ни искали — не смогли найти. Ни следа.
А потом, уже через годы, выяснилось: она тогда была беременна.
И ребёнка не потеряла. Срок был уже поздний. И никто — ни врачи, ни отец — не сказал ему ни слова.
Я чувствую, как пальцы дрожат.
— Как только Ян узнал о ребёнке, он начал бороться с удвоенной силой. Искал способы найти мать. Хотел понять, что с ребёнком. Где он. Как родился. Родился ли вообще.
Но всё было без толку. Ни Лию, ни ребёнка он больше не видел. Он искал. И продолжает искать.
Хотя, если честно, я сомневаюсь, что она ещё жива. Иногда мне кажется, что каждый свой эфир он ведёт так, будто обращается к ней. Как будто если говорить достаточно громко, заявлять о себе везде — она услышит.
А если где-то есть его брат или сестрёнка, если они действительно существуют — то однажды найдут его сами.
Марат опускает голову. Всё. Он выложил. До конца.
А я не могу найти слов. Я только теперь понимаю, откуда у Яна этот взгляд. Эти чёрные, пустые глаза, в которых сдерживается ураган. Откуда в нём столько гнева, отчаяния, страха. Он всё это несёт в себе. Один.
И сердце моё... трещит. Потому что теперь мне больно не только за себя. Мне больно за него.
Марат замолкает. Жует лимон, не морщится, не шутит. Просто смотрит в одну точку, будто провалился внутрь себя.
— Его отец — ужасный человек, — наконец глухо говорит он. — Без принципов. Жестокий. Он идёт к своей цели по головам. И, поверь, всегда доходит. Он сумел вложить Яну в голову, что во всём виноват он сам.
Что это он довёл мать. Что это он выжал из неё последние силы.
Что он недолюбил, недосмотрел, не спас. И он этого добился. Вот только... — он поднимает на меня взгляд. Мутный, усталый. — Мне кажется, он даже рад был. Избавился от жены, которую больше не мог контролировать. А всё, что хотел от нее, он уже получил. Яна. Идеального наследника. Способного, умного, сильного, красивого. Осталось только выбить из головы дурь - мысли о матери.
Я молчу. Потому что каждое слово — правда. И от этого тошно. Потому что невозможно в это поверить. Невозможно представить такого отца.
— Понимаешь теперь? — спрашивает Марат.
— Всё, кроме одного, — я щурюсь. — Зачем ты мне это рассказываешь?
Он усмехается. Почти весело:
— А это просто. Потому что Ян приказал.
— Ян... попросил? — уточняю, уже чувствуя, куда ветер дует из форточки.
— Нет. Он именно приказал. Блядь, мне. Сказал: «Сделай это!». И вот я сижу тут, в этом бардаке, и трачу свой вечер на тебя.
Он делает паузу, потом резко:
— Ты вообще знаешь, как я тебя ненавижу?
Я медленно киваю:
— Догадываюсь.
— Ты изменила Яна. В его сердце теперь ты. Не я. Не кто-то другой. Ты.
— Мы расстались, Марат. Не делай из этого спектакль. Всё. Конец.
Он хохочет, громко и зло:
— Вы расстанетесь только тогда, когда Ян сам захочет.
Марат говорил всё громче, и с каждой фразой мне становилось всё противнее. Словно от его голоса в воздухе пахло пылью, злостью и перегаром.
— Тебе не пора? — бросаю холодно и тушу окурок.
— Ты не будешь с ним, — хмуро бросает он.
— Я в курсе. Проваливай отсюда.
— О, ваше величество, как скажете!
На прощание он опрокидывает в себя остатки водки и с хрустом швыряет пустую бутылку о стену. Стекло разлетается по кухне искрами. Я не двигаюсь. Даже не вздрагиваю. Пусть бесится.
— С Днем Рождения, дура! — уже из прихожей орёт он и хлопает дверью.
Я остаюсь на месте. Просто сижу. Смотрю в одну точку, а в голове — вихрь. Всплывают образы, сцены, куски рассказа, как кадры из дурного сна.
И всё ведь может быть правдой.
Гениально просто. Ничего лишнего. Только шрамы.
Что, если Ян и правда прошёл через такое? Что, если именно это и сделало его тем, кем он стал? Человеком, который не пускает никого в своё сердце, потому что просто боится.
А я... я ухожу куда-то глубоко внутрь себя. Туда, где нельзя дотронуться, где нет Яна, нет Марата, нет вопросов. Только голос. Голос, который доносится из прихожей, уже не злобный — удивлённый:
— Эва?..
— Эва?.. — в голосе Тимура и растерянность, и тревога.
Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях, с порога вглядываясь в меня. Увидел, наверное, куски стекла на полу и то, как я сижу, не шелохнувшись, с абсолютно пустым лицом.
— Что тут произошло?.. — тихо спрашивает он, уже подходя ближе.
— Всё в порядке, — говорю автоматически, и тут же понимаю, как глупо это звучит. Потому что не в порядке ни кухня, ни я.
Он не задаёт лишних вопросов. Молча достаёт щётку и совок из-под раковины, начинает убирать осколки. А я просто сижу и смотрю, как он методично, спокойно, сдержанно действует. Как будто ничего не случилось. Как будто знает — я заговорю сама, если захочу.
И я заговорила.
— Марат приходил... Рассказал мне кое-что про Яна.
Тимур поднимает на меня глаза. Спокойные. Тёплые. Выжидающие.
— Ты ему веришь?
— Не знаю... — шепчу. — Но если хотя бы половина из сказанного — правда... я не знаю, как с этим жить.
Он садится рядом. Его рука лёгкая, осторожная, касается моей ладони. Не для того, чтобы удержать. А чтобы напомнить: ты здесь. Я рядом.
— Тогда не верь. Пока не будешь готова. Пока сама не решишь, что тебе с этим делать, — его голос такой же спокойный, как и жесты.
Я смотрю на него, и внутри медленно оттаивает что-то тяжёлое. Очень тихо.
— Спасибо, что пришёл...
— Ты звала, — он улыбается. — Я всегда приду. К тому же, скоро эта парочка не будет тебя доставать. Ян уезжает, он сказал мне сегодня. Неприятно, но канал уже по сути не мой, так что проблема тоже не моя.
Точно, он же говорил...
В груди что-то щёлкнуло. Будто внутри повернули невидимый ключ — и защёлкнули замок. Глухо так. Без эмоций. Но с болью.