Пронесло?

Рюноске падает на холодный бетон, когда очередной град пуль обращается на него тяжёлой волной.

Черный плащ выступает вперёд в качестве щита, из последних сил защищая своего хозяина. Совсем скоро Расёмон не сможет сдерживать такой удар, и Акутагаву заберёт смерть в свои ледяные объятия.

Он снова не смог. Снова разочаровал его.Неужели он правда ни на что не способен? Неужели он действительно был прав?

Каждое колкое слово протыкало его несчастное сердце, убивая всё внутри. В голове рождались противные, тёмные мысли, заволакивая разум ядовитым, плотным дымом. Он вспомнил то ветхое здание в трущобах, холодные тела единственных товарищей, солёные слёзы сестры. Ту поляну, залитую мягким лунным светом. Кровь на своих руках.

Удивительно, о чём только может подумать за пару секунд до смерти человек. Как много воспоминаний может прийти ему на ум в этот момент.

Расёмон даёт трещины, практически ломаясь от незбавляемого напора.
И вдруг всё прекращается.

Звон в ушах и красные пятна под веками доносят до воспалённого сознания юноши, что наступила долгожданная тишина.
Обессиленная способность медленной тонкой змейкой втягивается обратно в его плащ. Рюноске низко опускает голову, выкашливая на бетонный пол кровавые сгустки.

— Плохо.

Единственное слово, сказанное холодным металлическим голосом, ранит намного сильнее каждой пули. Камни под его пальцами мерзко хрустят, когда он хватается за них в попытке подняться, стирая пальцы в кровь.

Разлепить зажмуренные глаза стоит ему невероятных усилий. Сквозь опущенные ресницы он видит мерзкий серый бетон, свои дрожащие руки, тёмные отросшие пряди своих волос. Чуть дёрнул подбородком — чёрные натёртые ботинки десятка людей перед ним.

В нависшей тишине раздаются глухие шаги, и одна пара ног отделяется от остальных, медленно приближаясь.

Рваные вдохи отзываются невыносимой болью в слабой груди.

— Это всё?

Нет, это не всё. Он может больше, он может лучше. Он может доказать, что он способен выстоять в опасном бою, что он способен постоять за себя.

Эти слова застывают где-то между горящими лёгкими и гортанью, и так и не слетают с его потрескавшихся губ. Он с силой поджимает их, боясь поднять голову.

— Посмотри на меня, Акутагава.

О, нет. Он не может. Он не может поднять глаз. Шейные позвонки как будто заклинило, не давая сдвинуться и на сантиметр. Он хочет провалиться сквозь этот чёртов бетон, замуровав себя навеки в холодном камне. Он хочет оказаться сейчас где угодно, но только не здесь. Не здесь, в этом старом амбаре, не здесь, окружённый бесчувственными людьми, которые впялили в него свои безразличные взгляды со всех сторон из-под чёрных очков, не здесь, сидящим на полу в луже своей собственной крови, не здесь, перед этим человеком, который придавил его вниз взглядом одного единственного здорового глаза. Только не здесь, только не перед ним.

Гулкие шаги, эхом разносящиеся по огромному помещению, затихают прямо перед ним, не доходя каких-то нескольких метров. Он видит тонкие щиколотки, покрытые дорогой тканью чёрного строгого костюма. Натёрные до блеска туфли, бледными бликами на которых разлились белые пятна уходящего солнца.

— Я не собираюсь повторять. И ждать тоже.

Пересилить себя удаётся не сразу. Но всё ещё живая, пусть и потрёпаная гордость разжимает тиски на позвоночнике, когда Рюноске медленно поднимает голову.

Дазай стоит перед ним со сложенными на груди руками, буквально прожигая взглядом. Если бы глазами можно было убить, Акутагава бы уже давно лежал бездыханным телом на этом чёртовом бетоне. Каштановые волосы слабо развивает ветер с моря, открывая белоснежную повязку на глазу.

— Ты снова не справился. Я устал считать, в который раз.

— Дазай-сан... — практически бесшумно шепчет Рюноске, не смея оторвать взгляд.

— Ты не справляешься, — обрывает его юноша пустым голосом, не дав связать и пары слов, — Скажи мне, неужели ты настолько слаб?

Акутагава не издаёт ни звука, сжимая руки в кулаки. Он заставляет противную влагу, собравшуюся в уголках глаз, готовую вот-вот сорваться вниз, впитаться обратно. Он заставляет себя задрать голову повыше и медленно сесть на коленях, всё ещё не отрывая взгляда. Нельзя дать слабину сейчас. Нельзя выглядеть жалко.

Ему не больно, он ничего не чувствует. Всё это он испытает за этими стенами в тройной мере. Но сейчас он должен быть сильным. Сейчас он должен ответить. Нельзя промолчать снова.

— Нет, — голос немного хрипловатый, но без противной дрожи или нотки сомнения.

Единственная бровь вздымается вверх в сомнении.

— Тогда я даю тебе последний шанс. Поднимайся на ноги, и если я снова увижу тебя на полу, я…

Резкий хлопок, похожий на удар, разносится эхом по помещению, когда голова Дазая резко качается вперёд. Акутагава распахивает глаза, не веря своему верному органу зрения. Та же реакция настигает и остальных присутствующих, которые в ужасе уставляются на лидера и человека, стоящего позади него.
Рюноске видит, как карий глаз наливается кровью, а все мышцы лица расслабляются, обращаясь в ледяную маску. В этот момент Акутагаве действительно становится страшно. Это не приведёт ни к чему хорошему. Кто бы сейчас не стоял за ним, за такой поступок смерть — лучшее, что он получит в вознаграждение.

Дазай быстро оборачивается, делая шаг в сторону и открывая Рюноске вид на невысокого парня, стоящего прямо за его спиной. Строгий чёрный костюм, чёрные солнцезащитные очки, торчащие из нагрудного кармана, недлинные рыжие волосы, завязанные в низкий хвост на затылке. Яркие голубые глаза не выражают и капли страха. Скорее презрение, чувство устойчивого самодовольства и каплю гордости. Спина широко расправлена, подбородок высоко задран, руки в тонких перчатках покоятся в карманах брюк.

Чуя Накахара.

Акутагава был наслышан об этом юноше. Напарник Дазая-сана, один из самых молодых кандидатов на роль будущего Исполнителя, бывший сотрудник "флагов". Юноша, вокруг которого всего полгода назад развернулся огромный скандал. Ходили слухи, что неизвестный опаснейший наёмник из Европы лично приезжал за ним, до этого убив всех его близких друзей и покушаясь на жизнь самого Босса.

Он знал о нём много всего, но воочию видел всего несколько раз и даже не представлял, как он может работать с самим Дазай-саном.

Сам наставник резко меняется в выражении лица, когда замечает знакомую фигуру.

— Чего вылупился, скумбрия бинтованная? Заканчивай свой спектакль, по совместительству детский сад. Повыёбываешься потом, у нас сейчас дело.

Акутагава задерживает дыхание, в шоке ожидая приговора. Это просто нереально. Этого не может быть априори. Сказать такое, оскорбить Дазай-сана, и при этом не лежать у ближайшей стены с дыркой в голове. Никто не смел говорить в таком тоне с ним. Никто не смел даже бросить неосторожный взгляд в его присутствии. Все были наслышаны о том, как Дазай-сан проводит допросы в подземелье Северной Башни. Все знали о его жестокости. Многие уважали, но большинство просто-напросто боялось. Но этот рыжий не был похож ни на одного из них.

Но больше всего Рюноске поражает реакция второго на эти слова. Карий глаз уставляется на него со смесью недовольства, обиды и злости. Акутагава ждёт, что он прикажет ближайшей пешке подать ему револьвер или самостоятельно пристрелить наглого парня. Но, снова ломая заготовленную схему, Дазай облизывает сухие губы, а потом и вовсе вскидывает бровь.

— Ты совсем в край охренел? Когда это портовым псам стали разрешать появляться на глаза своим лидерам? Я не помню, что бы спускал тебя с цепи сегодня утром.

Чего?

Накахара-сан с чувством закатывает глаза, но не меняет положения, всё ещё прожигая Дазай-сана так, как будто это он стоит над ним. Не мешает этому и то, что Чуе приходится поднимать голову вверх, чтобы упирется взглядом в лицо собеседника.

— Пошёл нахуй, лидером он себя возомнил. Отпусти мальца уже, тебе заняться нечем? Не видишь что-ли, что он сейчас в эту лужу лицом грохнется? Херовый из тебя получится наставник, если сам же своего подчинённого убьёшь.

В на лице Дазай-сана проскакивает холодное, давящее пренебрежение. Все задерживают дыхание, ожидая, что будет дальше. Акутагава перестаёт осознавать, что вообще происходит. За него только что заступились?

Накахара же, казалось, вообще никак не пугается ужасающего гнева, буквально кладя хер на писанные и неписанные правила.

— Не лезь не в своё дело, Чуя, — наконец выдавливает Дазай-сан, не сводя взгляда со стоящего напротив. Для обоих, казалось весь остальной мир сузился до их нескромных персон, и они перестали замечать вообще хоть что-то за пределами этого мира.

В общем и целом, это действительно было так.

— Поприказывай тут мне, подстрелыш несчастный. Глазик не болит? — открыто язвит Накахара, — Куда хочу, туда и лезу. Тем более, если ты откровенно ведёшь себя как мудак. Тебе же никто ничего не скажет, кроме меня. Считай, это моя благотворительная акция.

"Да они же ненавидят друг друга," — проскакивает одинокая мысль у Рюноске. Как они вообще могут работать вместе, когда сейчас буквально ядом друг в друга брызжут?

— А может, Чуя покажет пример Акутагаве-куну, как нужно защищаться в опасном бою? — вдруг заявляет Дазай-сан, и, не дождавшись ответа, вскидывает руку вверх, подавая знак людям вокруг.

Через секунду, несмотря на страх перед убийством важного эспера Порта, все поднимают свои автоматы, ведь нарушить приказ лидера — тем более, Дазай-сана, — намного страшнее, и направляют очередь пуль в сторону рыжего.

Акутагава зажмуривает глаза, боясь увидеть смерть Накахара-сана. Обстрел продолжается почти минуту, которую он отсчитывает в уме по секундам. На пятьдесят шестой, судя по шелесту бинтов, Дазай-сан опускает руку, и шум прекращается.

На удивление, Рюноске не слышит глухого звука упавшего тела. С огромным сомнением он медленно приоткрывает один глаз.

Акутагава застаёт не сдвинувшегося с места Накахару-сана, который даже не достал руки из карманов. Он всё ещё стоит с аристократически прямой спиной, вскинутым в немом вызове подбородком и застывшим в глазах чувством собственного превосходства. Окружённый алым, полупрозрачным светом, со всех сторон его фигуру облепляют блестящие куски металла, зависшие в нескольких сантиметрах от его тела. Хищная улыбка на губах растягивается ещё шире, когда одним элегантным движением кисти все пули опадают на пол с громким звоном.

Акутагава застывает на пару секунд, а потом обращается в сторону Дазай-сана, надеясь найти там перманентный холод или злость. Но всё снова идёт не так, и Рюноске замечает еле заметную полуулыбку на его губах. В единственном глазу, всё ещё смотрящем только на Накахару-сана, застыли яркие блики, и, как бы парадоксально это не было, но Акутагаве кажется, что это искреннее восхищение.

Они продолжают смотреть друг на друга в полнейшей тишине, пока Рюноске пытается понять, кого вообще видит перед собой. Врагов? Друзей? Напарников?

— И чего ты пытался добиться? — невозмутимо спрашивает Накахара-сан.

— Я решил проверить, не растерял ли ты форму в своей ювелирной пыльной среде.

— И как? Проверил?

— Да. К сожалению, диагноз неутешительный, — произносит Дазай-сан, и, всё ещё не отворачиваясь, громко кричит на весь амбар: — Хироцу-сан!

Рюро медленно выходит из тёмного угла, держа в пальцах привычную дымящуюся сигарету.

— О, старик! — ещё шире улыбается Накахара-сан, отсалютовав ему двумя пальцами.

— Чуя. Приятно тебя видеть, — тепло отвечает мужчина, когда Рюноске поворачивает голову в его сторону, чтобы удостовериться, что слышит в его голосе улыбку, — Неплохо выглядишь.

— Не тешь его самолюбие, он всегда отвратный, — отвечает Дазай-сан, с пренебрежением пробегаясь по по напарнику взглядом снизу вверх.

Рюноске абсолютно перестаёт понимать, что происходит. И не он один, потому что остальные пешки быстро качают головами то в одну сторону, то в другую. Вот-вот начнут откровенно шептаться, да каждый боится сделать лишнее движение, чтобы не попасть под горячие руки обоих подростков.

— Завали и пошли уже. Я не собираюсь повторять. И ждать тоже. — закатывает глаза Накахара-сан, буквально цитируя прошлую фразу своего напарника.

Они так похожи. И одновременно настолько отличаются. Как? Как они могли сойтись? Почему Дазай-сан настолько меняется в своём поведении рядом с ним? Почему Накахаре абсолютно похуй на его влияние, как будто он знает, что тот в любом случае ничего ему не сделает? Почему они грубят друг другу, при этом не отрывая взглядов?

— Хироцу-сан, присмотри за Акутагавой. Доставьте его в его комнату и сверните тренировку, — Дазай-сан поворачивает голову к Рюноске, и чуть расслабленный и — о боже, даже потеплевший, — взгляд тут же меняется на привычный острый и холодный, от которого хочется вжать голову в плечи и раствориться в воздухе, — Я продолжу с тобой позже. Не думай, что это из жалости.

Накахара-сан хватает его за локоть, разворачивая лицом к выходу из амбара.

— Напугал, молодец, все уже в штаны наложили от твоих речей, о "Великий и Ужасный". Топай давай, — говорит он, толкая того в спину. А потом оборачивается через плечо: — Пока, старик.

Хироцу-сан кивает из своего угла, зажав сигарету зубами и улыбаясь уголком губ.

Голубые глаза опускаются вниз и уставляются прямо на Рюноске. Акутагава кутается в своё пальто, сразу ощутив стыд и жалость к самому себе. Ему кажется, что его оценивают. Прикидывают, стоило ли заступаться за такого жалкого отброса, как он.

Чуя пробегается по нему взглядом, а потом чуть заметно двигает указательным пальцем, и давление в грудной клетке становится менее ощутимым. Становится как будто легче дышать, а ноги перестают ощущаться как тяжёлые алюминиевые гири. Он в шоке осматривает своё тело, вдыхая полной грудью, и поднимает наполненные благодарностью глаза обратно.

Накахара-сан смотрит на него ещё пару секунд, а потом кивает ему головой и гордо разворачивается, покидая затхлый амбар и оставляя после себя лишь невероятное впечатление и аромат дорогого парфюма.

В этот день Акутагава впервые по-настоящему познакомился с Чуей Накахарой.

В этот день он впервые по-настоящему познакомился со в будущем ставшим легендарным Двойным Чёрным.

И на следующий день он с блеском выдержал тяжёлую тренировку, укрыв себя как будто ставшим сильнее Расёмоном.

Дазай-сан еле-еле улыбнулся уголком губ, отвернувшись от него.