Дракон и принцесса

Трещина на потолке, Австралия, расплывалась в глазах. Не от слёз – их не было. Была пустота. Глубокая, как та подворотня, только без света фонаря. Пустота и стыд. Жгучий, едкий, как щёлочь, разъедающий всё внутри. Он заполнил меня после той катастрофы у гаража, вытеснив даже боль от Санькиных кулаков (да, догнал потом, когда Северные разбежались, а пацаны были в ярости от моего "предательства"). Отбитые рёбра ныли, губа распухла, а в ушах до сих пор стоял тот самый, последний вопль Санька: "Шлюхам книжным служишь! Забудь дорогу к пацанам, предатель!"

Но боль физическая была ничто. Главная рана зияла внутри. Она видела. Видела меня в самом пекле моего дерьмового мира. Среди вони мазута, пьяного угара, мата и примитивной злобы. Видела "Евгения" – того, кто несмело улыбался в библиотеке, кто нес книгу по кристаллическим решёткам – растоптанным, униженным, слитым со всей этой помойкой. Помойкой, частью которой я и был.

Бабушка не спрашивала. Молча мазала мне синяки йодом, её старые пальцы дрожали. Видела в моих глазах что-то такое, что заставило её лишь тихо всхлипнуть: "Женечка... внучек..." И от этого стало ещё хуже. Я подвёл её. Подвёл пацанов (хоть они и козлы). Подвёл... себя. Того призрака "Евгения", который вдруг осмелился высунуть голову из-за ширмы мата и гоповатой бравады.

Дни слились в серую, болезненную муть. Колледж прогуливал – не мог вынести взглядов. Дома отлёживался, слушая, как бабуля тихонько плачет на кухне, перебирая чётки. Её "генеральский" запал иссяк, сменившись немой материнской тревогой. Даже перловка казалась пеплом на языке. Я перебирал в голове возможные пути:

Слиться обратно в гопоту. Приползти к Саньку, извиниться, принять любое наказание – быть шестёркой, получить по морде "для очистки совести". Но мысль об этом вызывала тошноту. Это было бы предательством... чего? Того хрупкого чувства к Ане? Себя самого? Бабушкиных надежд?

Забить на всё. Уйти в запой. Или свалиться на заработки к дяде Мише, забить на учёбу, стать ещё одним замызганным мужиком в промасленных штанах. Просто существовать. Но это была капитуляция. Перед чем – опять неясно.

Стать «Евгением». Отрезать пацанов, зарыться в книги, закончить колледж, уехать... Куда? Кем? Это казалось фантастикой, предательством корней, улицы, которая меня выкормила, пусть и дерьмом. Да и получится ли? Кристаллические решётки победили меня без боя.

Кто я? Женька Ким, уличный гопарь с разбитой мордой? Или Евгений, который вдруг захотел чего-то чистого? Вопрос висел в воздухе комнаты, тяжелее бабушкиных чугунных сковородок. И ответа не было. Только трещина-Австралия на потолке да ноющий стук в висках.

Необходимость выгнала из берлоги через неделю. Кончились сигареты. И бабушке нужно было лекарство от давления. Я потащился в аптеку, как зомби, в старых трениках, растянутом свитере, натянув капюшон по самые брови. Лицо – феерическое полотно из жёлто-зелёных синяков. Вид – отталкивающий. Идеально для дня сурка в моей личной помойке.

Аптека была центральной, светлой, стерильной. Запах лекарств резал ноздри после домашней затхлости. Я тупо пялился в витрину с витаминами, пытаясь вспомнить, какие именно нужны бабке, когда услышал за спиной тихий, как колокольчик под ватой, голос:

"Мне, пожалуйста, пластырь бактерицидный... и йод..."

Сердце остановилось. Перевернулось. Ударило об рёбра с такой силой, что я аж охнул. Медленно, как в кошмаре, обернулся.

У соседнего окошка стояла Аня. В простой курточке и свитере, без того светлого. Лицо бледное, под глазами синяки усталости, куда более изящные, чем мои. Она не видела меня, сосредоточенно роясь в кошельке. Тонкая, хрупкая, словно тростинка после шторма. Моего шторма.

Всё внутри сжалось в ледяной ком. Инстинкт кричал: Беги! Спрячься! Исчезни! Но ноги приросли к кафельному полу. Я просто стоял, как истукан, под капюшоном, надеясь стать невидимкой. Но аптека была маленькой. И её взгляд, поднявшийся от кошелька, неизбежно скользнул по моей мрачной фигуре.

Она вздрогнула. Глаза – те самые карие омуты – расширились. Сначала мелькнул испуг. Потом... узнавание. И что-то ещё. Боль? Разочарование? Неловкость, глубже любой пропасти. Она отвела взгляд, быстро, так, будто обожглась. Щёки покрылись лёгким румянцем.

Фармацевт подала ей пакетик с покупками. Аня взяла его дрожащими пальцами, кивнула, не глядя в мою сторону, и быстро направилась к выходу. Прошла мимо, на расстоянии вытянутой руки. Запах... лёгкий, цветочный, смешанный с аптечной стерильностью. Он ударил в ноздри, вызвав дикую, животную тоску.

Она уже взялась за ручку двери, когда во мне что-то надломилось. Не мысль, не план – сплошной, голый вопль отчаяния.

"Ань!" – хрипло вырвалось у меня. Голос был чужим, сдавленным.

Она замерла. Не оборачиваясь. Спина напряглась.

Я шагнул вперёд, забыв про аптекаршу, про всё. Капюшон спал. Синяки, распухшая губа – всё было на виду. Весь мой позор, вся моя убогость.

"Ань, послушай... – забормотал я, чувствуя, как горло перехватывает. – Там... у гаража... это... я не хотел, чтоб ты..."

Она медленно обернулась. Взгляды наши встретились. В её – не страх. Не гнев. Была усталость. Глубокое, вселенское утомление. И... жалость? От этого стало ещё больнее.

"Ты не хотел, чтобы я видела? – тихо спросила она. Голос был ровным, но в нём не было прежней звонкости. Только пустота. — Но я увидела, Евгений. Увидела всё. Твой мир. Твоих... друзей. Тебя."
Она сделала паузу, её взгляд скользнул по моим синякам. "И то, что они с тобой сделали. За что? За то, что ты пытался защитить меня?"

"Не только... – прошипел я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я... Я не знаю, кто я, блядь!" Слова вырвались сами, обжигая гортань.
"Не гопарь! Не... не Евгений твой, книжный! Я... я кусок дерьма меж двух миров!"

Она смотрела на меня. Молча. Её взгляд был как скальпель, вскрывающий нарыв.

"Аня, я..."– я попытался найти хоть что-то, что объяснит этот пиздец. Что оправдает. Но в голове – пустота. Только мат Санька, хрип бабули, запах гаражной помойки.

"Ты не кусок дерьма, Женя, – сказала она вдруг, тихо, но чётко. Использовала "Женя". Не "Евгений". Это прозвучало как приговор. – Дерьмо не защищает незнакомых девушек в подворотнях. Дерьмо не берёт книги по кристаллографии в библиотеке." Она вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть мира.
"Но ты и не... не тот, кем пытаешься казаться иногда. Или кем хочешь быть? Я не знаю."

Она посмотрела на пакет в своих руках. На пластырь и йод. Потом медленно подняла глаза на мои синяки. На распухшую губу.

"Возьми, – вдруг протянула она пакет мне. Рука не дрожала, но была белой от напряжения. – Похоже, тебе нужнее."

Я отшатнулся, как от огня. "Не надо! Я... я куплю!"

"Возьми, Женя, – повторила она, и в голосе прозвучала сталь. Не просьба. Констатация. – Не усложняй. Просто... возьми."

Я машинально протянул руку. Пальцы коснулись пластика пакета. Коснулись её пальцев. Холодных. Никакой искры. Только ледяная реальность.

Она отпустила пакет. Отступила на шаг. Смотрела на меня. В её глазах была усталость  — от боли. От боли столкновения с чужим, жестоким миром. От боли разрушенных иллюзий. От непонимания.

"Разберись, – сказала она очень тихо, почти шёпотом, но слова врезались в мозг, как гвозди. – Разберись, наконец, кто ты. Потому что я... я не могу. Не сейчас. Не после... всего."

Она развернулась и вышла. Дверь аптеки тихо закрылась за ней.

Я стоял посреди стерильного белого света, с пакетиком пластыря и йода в руке. С лицом, избитым своими же "друзьями". С душой, избитой гораздо сильнее. В носу стоял её запах, смешанный с запахом лекарств и собственной немытой куртки.

Разберись, кто ты.

Фраза гудела в черепе, заглушая боль в рёбрах. Это не был отказ. Это был... ультиматум. Вызов. Самый страшный из всех.

Я посмотрел на своё отражение в стеклянной витрине. Урод. Чужой самому себе. Полукровка. Полу... ничего. Ни Женька. Ни Евгений. Дефектная решётка, где атомы смещены куда попало.

Бабушке нужны были витамины. Я купил самые дорогие. И ещё бутылку дешёвого портвейна. Для себя. Чтобы заглушить этот вопрошающий гул в голове. Хотя бы на время.

В кармане лежал пластырь из её пакета. Шанс? Или просто жест жалости от чистого сердца? Не знал. Знало только одно: пока я не найду ответа на этот проклятый вопрос, пока не соберу себя в кучу из этих осколков – Женьки, Евгения, сына, внука, гопника, технаря – до той самой Ани, с её карими омутами и чистым голосом, мне пути не было. Вообще.

И от этого осознания было не больно. Было страшно. Потому что разбираться пришлось в одиночку. В темноте. С одним лишь отражением в грязном витринном стекле да пакетиком пластыря в кармане. Начало долгой, дохуя тернистой дороги к себе. Если, конечно, я не сдохну по пути.