Тень

Мы сидим за столом на кухне, и я собираюсь с мыслями.

— Я готова рассказать тебе кое-что важное обо мне. Я соврала тебе про то, кем я работаю. Мне было стыдно сказать тебе... Я работаю в военной организации. Выполняю разные поручения. Я не имею права рассказывать конкретнее, но... Я действительно занимаюсь не очень хорошими вещами, — я вглядываюсь в лицо Генри. Он смотрит на меня внимательно, с удивлением.

— Понятно... И то, о чем ты рассказывала тогда?..

Генри осмысляет услышанное, и я терпеливо жду.

— Ты убивала людей?

Вопрос раздается как раскат грома в полной тишине. Я теряюсь и медленно произношу стандартный ответ:

— Я не могу ничего рассказать тебе про мою работу, — я не могу сказать ему ни да, ни нет, но, кажется, ответ очевиден.

— Понятно... — Генри сидит, застыв с поднятыми бровями. Я тоже замираю: кажется, любое мое лишнее движение может напугать его.

Наконец, он приходит в себя:

— Теперь я понимаю, — в его голосе нет осуждения, только сочувствие и растерянность. Он берет меня за руку. — Мне так жаль. Тебе должно быть очень тяжело. Ты говорила, что у тебя скоро заканчивается контракт, да? То есть ты уходишь оттуда? Знай, что я тебя поддержу. У меня есть деньги, и нам хватит на двоих. Можешь отдыхать, сколько тебе понадобится. Если захочешь, потом найдешь работу. Я тебе помогу.

Я выдыхаю: он не злится и не обижается. Он не прогоняет меня, не отворачивается.

— Да, я... Спасибо. У меня есть сбережения, но спасибо. Я думаю уйти, да. Но я не смогу долго сидеть без работы.

— Понимаю, конечно! Но, знаешь, это здорово — у тебя есть возможность начать все заново. Можешь попробовать что-то совершенно новое! Пройти какие-нибудь курсы.

— Честно говоря, я думала, что было бы хорошо как-то использовать свои знания и навыки в будущей работе, — говорю я неуверенно. — Чтобы они не пропали зря, понимаешь? Например, я могла бы... давать уроки самообороны?

— Да, я понимаю, конечно. Но, может, тебе наоборот нужно переключиться? Чтобы оставить этот травматичный опыт позади.

Травматичный опыт?

Он недолго молчит, а потом аккуратно продолжает:

— Я знаю хорошего психолога... Тебе не обязательно идти именно к нему, но, мне кажется, что специалист мог бы тебе помочь... — Генри смотрит на меня выжидающе.

Я и сама хочу походить к психологу, почему тогда его слова так меня задевают?

— Да, это хорошая идея.

— Совсем забыл про чай! Сейчас сделаю, — Генри вскакивает и начинает суетиться. — Хочешь конфеты?

— Нет, спасибо.

— А пирог?

Я мотаю головой.

— Ты же любишь сладкое. Давай я сбегаю в магазин, куплю, что тебе хочется.

— Не надо, спасибо, все хорошо.

Это раздражает, но я не подаю вида.

— Точно?

— Да.

— Ладно...

Он наливает чай и, наконец, успокаивается.

— Можно задать тебе вопрос?

— Угу.

— Почему ты пошла работать... туда?

— Когда родителей не стало, меня отдали в приют, потому что родственников тоже не было. В приюте было, мягко говоря, дерьмово. А недалеко находилось военное училище с собственным общежитием. Я видела, как молодые солдаты ходят там в форме, занимаются чем-то. И решила, что там будет лучше. Они не хотели меня брать: девчонка, да и возраст их смущал, но я просто осталась ночевать там у них под кабинетом. Тогда они вывели меня силой, и я осталась спать у ворот. Утром, когда они увидели, что я все еще здесь, то решили дать мне шанс. До сих пор помню: они попросили пробежать километр, отжаться и сделать скручивания на пресс, сколько смогу. Я была не очень спортивной, но делала все из последних сил. Отжималась, пока руки не перестали держать. Впрочем, отжалась я всего раз пятнадцать, — это приятные воспоминания. — Думаю, им понравилось мое рвение, уж точно не результат. Училась потом я тоже как в последний раз.

— Понимаю. После смерти родителей тебе хотелось забыться, и ты целиком ушла в это.

— Да, наверное, но... Мне правда было хорошо там. Они заботились обо мне.

Генри смотрит на меня сочувствующе:

— Это хорошо. Но, думаю, они понимали, что ты — очень удобный ученик. Я имею в виду: подросток, без родителей, больше ни с кем не общаешься. Ты готова делать все, что тебе говорят, и верить всему, что тебе говорят.

Звучит цинично. И как-то обидно.

— Я ни в коем случае не говорю, что ты в чем-то виновата. Ты не могла иначе. Это они просто воспользовались тобой, — Генри начинает злиться. Никогда не видела его таким. — Конечно, легко промыть мозг подростку, для которого ты — единственный авторитет. Блин, прости, прозвучало грубо, но я имею в виду, что ты не виновата в том, что ты делала.

К горлу почему-то подкатывает раздражение. Не виновата? Как будто у меня не было выбора. Да, в его словах есть смысл: такой ребенок, как я в тот момент, действительно очень внушаем. Я цеплялась за любое проявление любви по отношению ко мне. Но все же...

— У меня был выбор. Я бы не работала там так долго, если бы мне совсем это не нравилось, — произношу я на эмоциях с желанием задеть Генри и сразу же жалею об этом. Но он реагирует на мои слова спокойно.

— С одной стороны да. Но с другой — это и не совсем твои желания, понимаешь? Это то, что было навязано тебе. Тебе хотелось угодить им, подсознательно. Тебе хотелось, чтобы тебя приняли.

Даже если и так... То, что я чувствую сейчас — реально. Не важно, как эти чувства появились у меня. Слова Генри вызывают во мне протест. Да, я делала ужасные вещи, но я не могу отрицать то, кем я являюсь.

Я вспоминаю, как в первый раз убила человека. Это было что-то вроде стажировки: в отряде вместе с опытными ребятами мы накрывали нелегальный бизнес. Началась перестрелка, и я застрелила одного. Я думала, что у меня будет больше эмоций, думала, что буду переживать. Но нет. Он просто упал, как один из многих тогда. Ничем не лучше и не хуже других людей. Я не помню его лица, не помню, во что он был одет.

Зато помню, как я впервые вонзила в человека нож. Мы изучали анатомию: где порез может сразу убить, а где лишить человека возможности сгибать руку или просто причинить боль без серьезных последствий. Это было очень интересно — настоящее искусство. Мое первое убийство ножом было в драке, и оно было достаточно хаотичным. Но я помню ощущения в тот момент — это физически приятное ощущение веса ножа, который является продолжением твоей руки. Чувство контроля, анализа противника и просчета своих действий. Чувство тепла крови и осознания своей победы. С этого самого первого удара ножи стали моим любимым оружием.

А задания — моим любимым времяпрепровождением. Анализ обстановки, слабых мест, выбор наилучшей стратегии, оружия, способа. Удовольствие от движения, драк, бега, лазания по крышам и стенам. Адреналин, когда ты понимаешь, что тебя убьют, если ты не успеешь первой. Это то, что мне нравится.

Нет, не просто нравится. Смогу ли я без этого жить?

Видимо, мое молчание Генри воспринимает как переживание о будущем, потому что говорит:

— Не бойся, я тебе помогу. И с работой, и с психологом, и с деньгами — со всем, чем нужно.

Но теперь я понимаю. Я не хочу, чтобы меня исправляли. Я не хочу, чтобы во мне видели бедную травмированную девочку, которой промыли мозги.

Меня не нужно спасать.