Второе лицо
Холод проникал под ногти. Даже в полдень в доме было зябко, будто стены впитывали тепло, но не возвращали. Морана сидела у окна, завернувшись в старую бабушкину шаль. На коленях лежала старая коробка, покрытая слоем пыли, как саваном забвения. Она нашла её случайно, перебирая полки в кладовой. Тот ящик был почти невидим: спрятан за обвалившимися досками и мёртвыми пауками. И всё же — как будто звал.
Внутри — письма. Дневники. Бумаги, покрытые выцветшими чернилами и следами слёз.
Все они принадлежали Мелиссе Рейнхавен — бабушке, женщине, которая жила в этом доме, спала в этой постели, возможно, слышала те же самые голоса.
Открывая страницы, Морана ощущала дыхание времени. Старые слова пахли плесенью, воском, свечами и погребальной землёй.
4 октября, 1969
"Сегодня снова приходил он. Сидел в углу, рисовал. Но у него нет лица. Только тень, похожая на маску. Когда я смотрю прямо — он исчезает. Когда отворачиваюсь — слышу скрип пера."
Морана почувствовала, как по спине пробежал холод. Она оглянулась — комната была пуста. Только Ронан где-то внизу, в подвале, всё ещё писал свою проклятую картину.
7 октября
"Я была беременна, но теперь — нет. Врачи сказали: «Самопроизвольный». Но я знаю. Он забрал её. Он сказал: «Твоя дочь должна родиться от другой крови»."
Страницы дрожали в её руках. Дочь. О чём это?
11 октября
"Я сожгла первую версию портрета. Он смеялся. «Не ты его рисовала», — сказал он. А потом добавил: «Я возвращаюсь, когда линия рода снова исказится». Я не понимаю. Или не хочу понимать."
12 октября
"Запомни, Морана. Если когда-нибудь прочтёшь это — не позволяй ему рисовать тебя. Он нарисует твою смерть. Он напишет её цветом твоей крови."
Морана стиснула зубы. Это был бред. Или не бред. Это было написано о ней. Чёрными чернилами, сорок лет назад. Её имя. Предупреждение. И та же угроза, которая начинала просачиваться сквозь стены их странного уединения с Ронаном. Она встала. Резко. Не глядя на оставшиеся страницы. Пошла вниз.
Подвал был холодным. Краски разложены как органы на операционном столе. Кисти — как хирургические инструменты. Полотно было накрыто тканью.
Ронан стоял, опершись о стол. В глазах — бессонница и безразличие. Он не удивился, когда увидел её.
— Я нашла дневник бабушки, — сказала она.— Я знаю, — отозвался он, спокойно. — Там было много боли.
— Кто ты?
Он не ответил. Только подошёл ближе. Медленно. Как зверь.
— Я твой свет в темноте. Или твоя тьма в свете. Ты выбираешь. Всегда ты.
Она отступила. Дыхание сбилось. В висках — шум крови.
— Ты не человек, — прошептала она.
— Нет. — Он улыбнулся. — Но и не монстр. Всё сложнее. Всегда сложнее.
Он подошёл к полотну и снял покрывало. Морана невольно сделала шаг вперёд... и вскрикнула.
На холсте была она. Но не живая. Мёртвая. Белое платье. Закрытые глаза. Складки на губах — как будто она только что выдохнула. Последний раз.
— Это ещё не конец, — сказал он. — Это только начало. Я пишу не смерть. Я пишу освобождение. Она дрожала. Внутри всё горело.
— Ты проклятие, — сказала она, — которое передаётся из поколения в поколение.
— А ты — повторение ошибки. Как и твоя мать. Как и её мать.
Он подошёл ближе. Его голос стал почти ласковым:
— Но ты можешь разорвать цепь, Морана. Ты можешь умереть красиво.
В ту ночь она сожгла дневник.
Но слова не исчезли. Они поселились внутри неё, как семена. И дали ростки. Страх. Сомнение. Безысходность.
А в зеркале — вновь отразилось второе лицо. Не её. Но похожее. Женское. С такими же глазами. Только мёртвыми. И оно улыбалось.