Рисуй меня заново
Ронан сидел у мольберта, кисть медленно скользила по полотну.
Комната наполнялась запахом свежей краски — густой, тягучей, словно кровь. В каждом мазке — напряжение и безумие.
Морана стояла позади, неподвижная. В её глазах играла тень, которую невозможно было распознать.
— Почему ты рисуешь меня снова? — спросила она тихо, почти шёпотом.
Ронан не отвечал сразу.
Он сосредоточенно смотрел на полотно, где уже проступали очертания её лица — искажённого, измученного, как будто пленённого каким-то внутренним кошмаром.
— Чтобы сохранить тебя, — наконец произнёс он. — Чтобы запомнить. Но не такой, какой ты была. А такой, какой хочешь стать.
Морана опустила взгляд.
— Я не знаю, кем я хочу стать. Кто я вообще?
— Ты — моя муза. Моя боль. Мой страх и моя надежда. Ты — вся моя жизнь.
Слова звучали тяжело, словно вырванные из глубин души, но вместе с ними пришло что-то новое — напряжение, как будто эти слова заключали в себе не только любовь, но и тьму, что разрасталась между ними.
Каждый день Ронан писал её — в разных образах, с разным настроением, с новыми тенями в глазах. Иногда она узнавалась — и это пугало её, иногда — совершенно чужая, и тогда в груди сжималась боль.
— Почему ты не даёшь мне уйти? — спросила однажды Морана, когда он остановился и посмотрел на неё, будто прося разрешения.
— Потому что боюсь, что ты исчезнешь, если не буду держать тебя здесь, — ответил Ронан.
Её сердце сжалось от горечи.
Временами он не ложился спать, оставался в мастерской до рассвета, рисовал с таким рвением, что казалось — он хочет выцарапать из неё всю боль.
— Тебе нужна передышка, — пыталась убедить его Морана, но он только грубо махнул рукой.
В их отношениях возникло напряжение, о котором никто не говорил вслух. Ночами ей снились кошмары, где её лицо исчезало с полотен, где кисть Ронана превращалась в нож, а краска — в кровь. Просыпаясь, она обнимала себя, пытаясь найти хоть каплю тепла. Но с каждым днём она всё больше понимала — Ронан стал не просто художником, он стал её тюремщиком, её пленником, и вместе с тем — единственной надеждой.
Однажды, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, она подошла к полотну.
— Ты нарисовал меня красивой. Но я не красива. Я не хочу, чтобы ты рисовал меня такой. Ронан отставил кисть, взглянул ей в глаза.
— Ты не решаешь, как тебя видеть. Я вижу тебя. И не могу иначе.
Она отступила.
— Но ты должен позволить мне уйти. Иначе я умру не в жизни, а в твоих картинах.
Тишина повисла между ними. Ронан вздохнул и молча вернулся к работе. Морана стояла в дверях, в ее сердце росла тяжесть. Любовь становилась болью. А боль — тюрьмой. И в эту ночь за окнами дома начался дождь — холодный, как слёзы забытого мира.