Глава 11
Что будет, когда ребёнок чувствует убийственную тоску и ни в чем не видит смысла? Мне было одиннадцать, когда у церкви я увидела бездомного, просящего милостыню. Он сидел, упираясь коленями в картонку, наклонившись головой вперёд. У него не было пальцев на руках. Вернее, они были, но только мизинцы. На обеих кистях по одному, а остальное — обрубок, обтянутый блестящей кожей.
Мама оттянула меня за шиворот от церкви и повела в парк. Но гулять я больше не могла. Чувство в груди, острое, невыносимое, тошнотворное, поглотило. В глазах помутнело от слез. Я не могла понять, что со мной, не считала, что для плача есть причины, поэтому сдерживалась. Я не могла ничего никому сказать. А когда пришла домой, то легла на кровать и уставилась перед собой. Мне было плохо. По-настоящему, по-взрослому плохо. Я долго и тихо плакала, не хотела ни с кем общаться, только свернуться в клубок и прекратить уже, наконец, это мучение.
Кажется, я до мелочей запомнила первый в своей жизни приступ мертвенной тоски. Тогда я начала задавать себе вопросы, не свойственные одиннадцатилетним детям. В чем вообще смысл всего этого? Зачем мне, например, учить математику? Ведь это просто закорючки на листке, которые придумали люди. Это было лишь чьей-то дурацкой придумкой, а все вокруг кричали на меня, обвиняя в безответственности.
Зачем мама заставляла меня расчёсываться каждый день? Ведь мои волосы выглядели нормально и так. Постоянно стирать пыль даже с тех мест, которые я не вижу. Ничего плохого со мной не происходило от того, что пыль лежала на полках. Когда я видела красивую одежду, мне покупали её, но я не понимала, зачем она мне нужна.
Почему пишется так, а произносится по-другому? Зачем было так делать? Кто за это ответственен? Какой смысл?
Я появилась в этом мире без какого-либо ориентира, цели, никто вокруг не стал подсказывать дорогу. Я должна была стирать пыль, расчесывать волосы и учить математику. Все, что я делала, казалось бессмысленным. Мне было одиннадцать, и меня убивала безнадежность этой жизни. Я не понимала, зачем я живу.
Когда-то мне становилось лучше, когда-то хуже. Когда мы путешествовали, не успевая даже вдохнуть между переездами и концертами, у меня не оставалось времени думать о плохом. Когда я была не одна, то забывала о себе. Но когда в семнадцать я осталась наедине с собой, практически запертая в школе и дома, то небо со всей своей тяжестью и темнотой обрушилось на меня. Я оказалась в такой непроглядной вязкой тьме, о которой даже представить не могла. Тогда-то в моей жизни появились наркотики. И все обрело смысл. В первый раз.
***
В квартире у Тома уютно. Красиво. Тепло и спокойно. Я слоняюсь по ней уже который час, сижу в телефоне, смотрю ТикТоки и Инстаграм. Мое экранное время возросло до тринадцати часов в сутки. Мне хочется застрелиться.
Мысли тягучей жвачкой обволакивают мозг. Кажется, еще вот-вот и мои мозги вытекут через уши, после очередной просмотренной фотографии со счастливыми и успешными людьми. Я откладываю телефон и втягиваю сопли, чувствую себя больной. Наверное, простудилась, пока сидела в полиции. Но спустя час или два, все оказывается не так просто.
Начинает раскалываться голова и становится сложно дышать, я резко проваливаюсь в лихорадочный бред. Мозг работает с неистовой силой. В мыслях плывут странные обрывки воспоминаний, связанные с детством. Кадр: родители улыбаются и смеются. Кадр: папа целует маму, когда-то очень давно, словно я вообще себе это придумала. Кадр: наш старый дом в Джинглтауне, в котором мы жили до того, как переехали в самый богатый район Окленда. Кадр: я, самолет, куча людей, мать, отец, Том и «Нитл Граспер», отправляющиеся колесить по всему свету. Кадр: Европа, с её уютными особенными старыми городами. Кадр: Азия, кишащая людьми, небоскребами, инновациями и магазинами. Кадр: дикая и одновременно современная Австралия. Кадр: странная, непонятная, но поражающая Новая Зеландия.
Я прихожу в себя от того, что глаза режет свет. Уже вечер, я включила лампы давно, но сейчас смотреть на них стало невыносимо больно. По глазам как будто бы проходятся лезвием. Я начинаю покрываться испариной.
Что со мной, я не понимаю. Хочется завыть. Сажусь на диване, обхватив колени руками. Тело охватывает дрожь. Собственные руки кажутся двумя желтыми палками, воткнутыми в плечи. Только сейчас замечаю, что зубы клокочут, а мышцы рта сводит от боли. Боже. Господи. Что происходит.
Я не представляю, что делать, как вдруг... на ум приходят наркотики. И мне всё становится понятно. Я хочу наркоты. Только наркота мне поможет. Я готова на что угодно, лишь бы обдолбаться как можно скорее.
Мысль о наркотиках придаёт сил. Я поднимаюсь с дивана, хватаю телефон. От резких движений начинает тошнить. Неважно. Вырвет — хорошо, не вырвет — тоже неплохо. Я ползу до коридора, по дороге выключаю везде свет, в темноте начинаю копаться по курткам Тома в поиске ключей. Есть! Я сжимаю их в руке, ужасаясь тому, как всё кружится перед глазами.
Натягиваю обувь и уже собираюсь выходить, как друг дверь открывается и на пороге появляется Том. Из коридора на меня бьет свет.
— Ай! — вскрикиваю я и отворачиваюсь.
— Ты чего? — спрашивает он и заходит в квартиру. Щёлкает по выключателю.
— Выключи... выключи свет!
Я быстро закрываю глаза ладонью, опускаюсь на пол. До ушей доносится звук бьющихся о тумбочку ключей. Том присаживается на корточки передо мной.
— Что с тобой? — аккуратно спрашивает.
— Все хорошо, — я пытаюсь посмотреть на него и улыбнуться, но зубы предательски отбивают ритм.
Он пристально смотрит в мои глаза. Я тоже смотрю в его, не отрываясь... они очень красивые, темно-зеленые, с карими крапинками глубоко на дне. Все растворяется и уплывает. Остаются его глаза.
Потом как из тумана:
— ...и ты ляжешь, идёт?
— Что?
— Я дам тебе аспирин, и ты ляжешь, идёт?
— Что? Нет, нет... мне нужно идти...
— Куда собралась?
— Я... мне нужно...
— Я знаю, что тебе нужно, — отрезает он.
Я вдруг пугаюсь. Резко встаю, подаюсь к двери, но замираю. Мерзкий прилив тошноты сводит скулы. Сдержаться не получается, и меня выворачивает прямо на коврик с надписью WELCOME! Перед глазами пляшут звездочки. Том подхватывает меня под руки, и если бы не он, то я бы точно упала.
— Ещё тошнит? — спрашивает, направляя мое трясущееся тело в сторону туалета.
— Да...
Приступ рвоты подбирается почти у самого унитаза. Том сгребает в руки мои волосы, и я снова блюю. Потом ещё раз. И ещё.
Когда это кончается, мы поднимается в спальню, временно назначенную моей. Рвота совершенно не принесла облегчения. Том укладывает меня на кровать и говорит:
— Я сейчас, держись.
Через минуту он возвращается со стаканом воды и таблетками. Протягивает мне четыре, говорит:
— Пей.
— Нет, мне надо идти...
— Что ты заладила! Заткнись и пей! — говорит он, начиная раздражаться.
— Да все со мной нормально! Мне надо идти! Это очень важно!
Я пытаюсь подняться, но Том нажимает мне на грудь и без усилий возвращает обратно.
— Слушай, ты что, думаешь, я не понимаю, что с тобой?! Не выебывайся и пей таблетки!
— Зачем мне так много аспирина?! — вскрикиваю я в ответ.
— Замолчи, не зли меня, — говорит он, — Чего ты такая упрямая, а?! Я знаю, что делаю! Пей!
Я беру у него из рук таблетки и через боль проглатываю.
— Умница, — Том гладит меня по ноге.
Его пальцы на моей ляжке — единственное, что не отзывается болью. Мне нравится... нравится его рука и то, как он дотрагивается до меня.
— Том, мне так плохо... — хнычу я.
— Я знаю. Я вижу, малышка. Я понимаю. Терпи, слышишь? Терпи.
— Умоляю только не уходи...
Том кивает.
— Обними меня... — говорю.
Он подаётся вперёд и ложится сверху, обхватывает руками. Я цепляюсь за него, как за спасательный круг. Носом утыкаюсь в пространство между ухом и шеей. Его щека колется. От близости с ним сердце стучит ещё сильнее, чем до этого, но в целом мне становится спокойнее. Я отвлекаюсь на его запах.
— У тебя сильный жар, — едва слышу я. — скоро станет лучше.
Том баюкает меня, гладит по спине. Я мычу что-то невнятное, вжимаясь в него. Постепенно жар спадает, с меня выходит столько пота, что вся одежда промокает. В тех местах, где мы соприкасаемся, одежда Тома тоже в моем поту. Я сжимаю его сильно и долго, и он держит меня, не отпуская ни на секунду.
Но потом становится больно. Еще больнее, чем до этого. Мышцы и кости пронзает такая резь, словно внутрь меня закачали бензин и подожгли.
— Отпусти, отпусти меня... — шепчу я, словно не своим голосом.
— Что? — Том отстраняется от меня, — Что болит?
— Всё... мышцы, — говорю я, а потом протяжно вою, переворачиваюсь и хватаюсь за простыню.
Я не знаю, за что взяться. Болит все, невыносимо сильно, хочется ударить себя или порезать — что угодно, лишь бы не чувствовать это.
— Вставай, — Том переворачивает меня, я брыкаюсь.
— Нет! Больно! Не хочу!
— Мне насрать, что ты хочешь, а что нет, либо сама поднимешься, либо тебя подниму я!
Я хнычу, но Том от своих слов не отказывается: приподнимает меня, словно мешок с картошкой, закидывает на плечо и тащит в ванную. Там, прямо в одежде, опускает в душевую и включает холодную воду. Она льется на голову, волосы, плечи, потом спускается леденящими струйками по всему телу. Отрезвляет. Я опускаю лоб на колени.
— Лучше? — спрашивает Том.
Я киваю. Он садится перед душевой на корточки. Говорит:
— Бельчонок, ты справишься.
Мое лицо пронзает болезненная гримаса. Том вздыхает, говорит:
— У меня кое-что есть...
Я поднимаю голову, взглядом следую за ним: он подходит к шкафчику над раковиной, открывает его и достает оттуда желтую баночку с таблетками.
— Что это? — спрашиваю.
— Клоназепам. Мои таблетки от биполярки.
— Это поможет?
Том кивает, нехотя открывает банку, смотрит в нее, думает, а потом достает одну капсулу и отдает мне. Я проглатываю её без воды.
И спустя время, я понимаю — да, помогает. Тело отпускает. Мне сразу же становится очень холодно. Я вылезаю из душа, Том приносит сухую одежду.
Я не понимаю, что со мной происходит. Словно все мышцы взяли в один момент и расслабились. Управлять движениями становится сложно. Я прикладываю усилия, чтобы переодеться и не свалиться на пол. Шатает. Мажет.
Когда выхожу, Том снаружи, под дверью. Все, что у меня получается сказать ему:
— Это жесть.
А дальше я успеваю только доползти до кровати, потому что глаза закрываются прямо при ходьбе. Кажется, меня вырубает за несколько секунд то того, как я успеваю лечь.