2
- Все время, свободное от уроков, я провожу в лесу, собирая ягоды, кору, орехи - все, что может годиться в пищу. Охотиться меня научил дядюшка Джо, мамин старший брат. Он всегда навещал нас по весне... Он научил меня ставить силки и капканы в лесу, показал все места, где клюет, на реке. По ночам я сплю под звездами и гляжу на них. «Настало времечко такое, что и до звезд подать рукою».
- А кто-нибудь тебя за это ругал?
- Папаша иногда ругается и называет меня мудаком. А бывает, и порет. Но мне начхать.
- А как тебя зовут?
- Бегли. Принт Бегли. П-Р-И-Н-Т.
- Откуда ты родом?
- Из Индиан-Ридж. Но я ни за что туда не вернусь. Ни за что! Разве что меня туда силком затащат.
- А почему? И что это за место?
- Шахтерский поселок на дне ущелья в Кумберленде. Раньше, пока не открыли месторождений, здесь жили одни чероки. А теперь все принадлежит компании. Но ужасно вшивое местечко.
- А где твоя школа?
- В Пасфорке. Но, знаете, у них не так уж много времени на все это... Мама научила меня читать по Библии. Она чероки, самая настоящая чероки, но умеет читать и писать и верует в Бога. Почти все здесь не умеют ни читать, ни писать. Все рано или поздно становятся рудокопами, так что им это ни к чему. Папаша и двое его братьев тоже рудокопы, и их отец - рудокоп, чумазые нищие рудокопы... Кроты... К десяти годам я решил, что кротом никогда не стану.
- А тебе велят идти в шахту?
- Именно что велят... В особенности папаша. Он говорит, что из меня все равно не будет проку, потому как я метис. Ругается, говорит, что не хрена было жениться на маме... грозит выкинуть нас обоих вон. Но я все равно не поддавался. Это, знаете ли, не то дело, для которого я предназначен.
- Что ты имеешь в виду?
- Пару лет назад тут была встреча «вторично живущих». Папаша предупредил меня, чтобы я с ними не путался. Он говорит: всякая вера - вздор, а та, что у «вторично живущих», - в особенности. Но я прокрался туда и следил за ними из-за сосен. Огонь истинной веры зажегся в Индиан-Ридж этой ночью. Все кричали во весь голос и молились. И вдруг в меня вошел дух, и я покатился по земле, заплясал, зарычал, заговорил на неведомом языке. Проповедник сказал, что меня опалило сладкое пламя Милости Господней. Но и после того, как оно отхлынуло, я знал, я знал наверняка, что я избран.
- Но для чего ты избран?
- Когда папаша понял, что произошло, он чуть с ума не сошел от злости. Он едва не разодрал Библию, которую подарила мне мама. Но я спрятал ее. На склоне холма, где мы держим кур, есть хибарка. Я выкопал дыру в земле под бревенчатым полом, под самой печью, и спрятал мою Библию там. Время от времени я прихожу туда поглядеть на нее. Сидя на полу хибары, пока вокруг разгуливают птицы, я вслух читаю Писание. Потом поднимаюсь в горы и жду. И когда-нибудь Господь Бог заговорит со мною.
Однажды дети подсмотрели, чем я занимаюсь в хибарке. Они разнесли по всей округе, что Принт Бегли разговаривает с курами. Люди стали смеяться и звать меня идиотом. Да меня и так называли идиотом, говорили, что с головой у меня не все в порядке.
- А ты никогда не думал оттуда сбежать?
- Когда началась война, я уже пять лет работал на ферме. Возил и месил навоз, а над головой у меня пролетали самолеты. Вечерами я сидел на скале и смотрел в небо, на звезды, я жаждал знака.
- Знака?
- Предупреждения... Видите ли, я с детства знал, что я избран, но не мог уразуметь Господних намерений на мой счет, не мог понять, в чем же заключается Его воля. Я впервые услышал это от дяди Джо. На охоте. Он передал мне слова стариков о том, что всегда есть люди, пребывающие на страже... Чероки верят, что когда-нибудь они увидят в небе знаки, которые будут означать конец света. Да и в Библии я читал о том же. А сейчас это Принт Бегли ждет знаков, ждет сигналов предупреждения. Видите ли, в этом и состоит мое предназначение - быть на страже.
- А как ты узнаешь эти знаки, когда они наконец появятся?
- Ближе к концу над землей пройдет звездный дождь. Звезды изменят свое положение на небесах, а луна повернется к земле обратной стороной. Будут и другие знаки, назвать которые я не имею права. Но в последний день солнце расцветет всеми цветами радуги. И вдруг станет темно... совершенно темно... темнее, чем при любом затмении. На землю упадет сплошная тьма, и нигде не будет ни искры света. Солнце, и луна, и звезды - они все исчезнут, и небо обрушится на землю... И никто не будет спасен.
- В чем же тогда смысл твоей стражи?
- О поколение червей, или я не предостерегал вас, чтобы вы бежали от грядущего гнева? У праведных будет время подготовиться, страхом и послушанием проложив дорогу к собственному спасению.
- А чероки?
(Молчание.)
- А когда все это случится?
- Скоро.
- Почему ты так думаешь?
- Прямо сейчас.
- Почему? Потому что идет война?
(Молчание.)
- Откуда у тебя такая уверенность?
- Я уже видел первый знак.
Люди начали выскакивать из подвалов и с чердаков, прокладывая себе дорогу в толпе в поисках пищи. Вооруженные палками, чтобы отбиваться от одичавших собак и разгонять крыс, в неистовом множестве снующих под ногами, они вершили свое дело в безнадежном молчании, витая как тени среди дымящихся развалин.
Он следил за ними со ступеней старого дома, защищенный от дождя козырьком над входом. Это было какое-то учреждение, укрепленное против бомбежки и обстрела мешками с песком, вал из которых был воздвигнут до высоты балкона второго этажа. Над входом реяло черно-белое знамя, ниша вокруг флагштока была разбита осколками. Поглядев вверх, он увидел черепичные крыши, уходящие в небеса и подобные крыльям огромной вспугнутой птицы.
Он был включен в похоронную команду приказом. Добровольцев для такого дела не нашлось. Они работали в масках, закрывающих нижнюю часть лица, но респираторы затрудняли дыхание и все равно пропускали запах. Город смердел смертью. Запах разлагающихся трупов забивал все остальное. Некоторые из тех, кого извлекли из-под развалин, погибли во время налета союзников уже несколько недель назад.
Он вспоминает скрип деревянных тачек на улицах Нюрнберга - тачек, доверху нагруженных трупами. Трупы немцев и американцев лежали вперемешку и слипались в кучу, чертовски противно было выдирать их из нее голыми руками.
Он вместе с остальными складывал тела в аккуратные штабеля, вроде тех, что из бревен складывают лесорубы в горном лесу около пещеры. Потом тела забирали грузовики Красного Креста, их заливали горючей известью и хоронили в траншеях, вырытых за городской стеной, а когда возникал непосредственный риск заражения, сжигали из огнеметов.
Вот этот-то запах и сводил его с ума - запах горелого мяса вперемешку с дымом и бензином.
Несколько раньше он со всей своей командой извлекал мертвецов из одного дома. Дом был полностью раскурочен. Конторы и жилые квартиры, обитатели которых давно уже перебрались в подвал, были разграблены. Шкафы, сундуки, письменные столы, чемоданы - все было взломано и раскрыто настежь. Нетронутая часть содержимого валялась на полу. Фарфор и хрусталь были сметены с полок шкафов и сервантов. Здесь были башмаки, ящики для сигар, дамское нижнее белье, шелковые чулки, парики, часы с кукушкой, американские сигареты, кожаные перчатки, бутылки с коньяком и флаконы духов - все в куче, и все в человеческой крови. Несколько тел, главным образом в эсэсовской форме, валялись на этой помойке. Подошвы прилипали к полу.
- Мне в этой дыре больше не выдержать. Такой жуткий запах... И мухи... Никогда не видел столько проклятущих мух. Надо выйти и глотнуть свежего воздуха.
- А что ты сейчас делаешь?
- Сижу здесь, под козырьком, и курю. Немного погодя мне надо вернуться. Если сержант поймает меня...
- А как называется твоя часть?
- Пятнадцатый пехотный. Нас оставили в тылу навести тут кое-какой порядок. Так мне и досталась эта чертова работенка.
- А когда закончились бои?
- Некоторое время назад... Кажется, в среду. У нас был парад победы на главной площади - у тех, кто остался в строю. Вся площадь разбита, дыры такие, что в каждую можно ведро опустить. Генерал произнес речь, сказал, что сегодня день рождения Адольфа Гитлера. Думаю, этот парень хорошенько проблюется, когда услышит сегодняшние новости, - так он сказал. Все стали смеяться и веселиться. Нам сказали, что война уже практически закончилась.
- А ты участвовал в боевых операциях?
- Кое в каких.
- Расскажешь мне об этом?
(Молчание.)
- Сколько тебе лет, Принт?
- Девятнадцать.
- А до службы тебе случалось уезжать из дому?
- Прошлой осенью я был в гостях у двоюродных братьев. Они живут в Рицтоне, в десяти милях от границы с Теннесси.
- Что ж, хорошо, продвинемся немного назад... Сосредоточься на своем дыхании...
Однажды ночью, во время первого генерального наступления на Нюрнберг, он убил человека, показавшегося в окне полуразрушенной башни. Это была одна из семи башен, венчающих на одинаковом расстоянии друг от друга стены средневекового города и используемых теперь его защитниками как снайперские гнезда. Вспышка во тьме - пламя зажигалки или спички, защищенное от ветра ладонями, - выдала ему позицию противника. Ветер был сильный, и немец прикуривал слишком долго. Бегли заколебался, прежде чем выстрелить, - не из-за своих религиозных убеждений, а потому что свет в бойнице, необычайно зыбкий, вызвал у него в душе какое-то бессознательное внутреннее сопротивление.
На какое-то мгновение он испугался. Потом прицелился, выстрелил - и огонек погас.
- Я увидел его тело на куче искрошенного цемента. Каска слетела у него с головы, а сама она, вернее, то, что от нее осталось, горела как факел. Да и весь город был охвачен пожаром. Небеса и те были багровыми, в воздухе витал пепел, а из огня восставали руины. Ветер раздувал пламя... все сильнее и сильнее...
- И что это тебе напомнило?
(Молчание.)
- Свет в бойнице - он ведь напомнил тебе что-то, не так ли?
- Не знаю...
- Разве это не был один из знаков, о которых ты мне рассказывал?
- Не знаю, просто мне показалось... показалось, что где-то затворилась дверь.
- Дверь?
- Тем утром, на озере.
- А что там произошло?
- Я увидел девочку... она гуляла по берегу... озера или пруда. Но я не мог - она не имела права находиться там... (Колеблется.) Мне кажется, я не мог...
- Продолжай. Что случилось дальше?
- Я не мог... дверь затворилась.
- Что ж, хорошо. Сосредоточься на своем дыхании. Так, очень хорошо. А сейчас перенесемся в то мгновение, когда ты впервые увидел эту девочку. Расскажи мне, что произошло... (Пауза.) Что ты видишь?
- Все деревья в парке сожжены... обугленные пни... сучья валяются поверх лисьих нор и засыпанных траншей. Даже трава почернела. Идет слабый дождь. Туман плывет над озером как дым. Толком не различишь, где кончается трава и начинается вода.
- А что ты делаешь?
- Жду приказа к наступлению. Топчусь тут в грязи... Я прячусь за большим кособоким камнем... Ах ты дьявол, промазал!
- А куда ты целился?
- Да тут свора поганых собак жрет мертвых солдат. Американских. Один из наших выстрелил, чтобы отпугнуть их.
- Ты хочешь сказать, это не ты сейчас выстрелил?
- Что патроны переводить? Сейчас я ее вижу. Там, на берегу.
- Ладно, опиши мне ее, пожалуйста.
- Она очень молоденькая. И хорошенькая - большие карие глаза. На голове у нее платок, а в руке зонтик. Медленно приближается к нам, как будто она лунатичка какая-нибудь, идет под дождем... Она не боится, что ее сейчас убьют.
- А ты не в состоянии этому препятствовать?
- Попытаюсь вытащить ее отсюда, пока не поздно... Черт! Ладно, поехали!
- Что случилось?
- Сигнал. Мы попали под обстрел. Сущий ад... Ладно, парни, вперед!
- А что с девочкой?
(Молчание.)
- Где она?
- Не знаю... я больше ее не вижу. Туман очень сгустился, причем совершенно неожиданно. Она просто исчезла.
- Ты уверен в этом?
- Вперед, парни, время не ждет!
- А сейчас ты ее не видишь?
- Дверь затворилась... Она затворилась, и я не могу ее открыть...
- О чем ты?
- Я вижу что-то в воде. Под водой. Почти на самой поверхности.
- Это девочка? Она утонула?
- Не знаю. Это слишком... слишком... Нет! Туда нельзя! Не открывайте ее!
- Дверь?
(Молчание.)
- Ладно, не буду. Тебе не о чем беспокоиться. А теперь слушай внимательно. Мы вернемся обратно в дом. Ты спокоен и расслаблен. Дыши глубже... И вот ты опять стоишь на ступенях старого дома, стены которого укреплены мешками с песком. И сломанный флагшток. Только сейчас уже прошло какое-то время...
Бегли последний раз затянулся и швырнул окурок под дождь. Закинув винтовку на плечо, он вошел в дом через вход, украшенный колоннами. Дверь у него за спиной захлопнулась. Внутри, в холле, темно. Окна первого этажа заклеены бумагой, электричество не работает. Поначалу ему приходится передвигаться на ощупь вдоль стен. Сделав несколько шагов, он останавливается и вслушивается в темноту. Откуда-то из подвала доносятся неясные голоса. Они все еще там - делят то, что осталось от перехваченных контрабандных товаров. Где-то тикают часы. Он медленно идет по направлению к лестнице. Его сапоги давят что-то на полу, хруст разносится по пустому холлу. У его ног - целые россыпи битого стекла на грязных мраморных плитах. Он дошел до лестницы и смотрит на разбитую люстру. Ее сорвавшиеся подвески мерцают там и тут на ступенях, как гребешки запенившейся волны.
- Это... красиво... это как водопад. И сквозь него видна противоположная сторона.
- И что на ней? Что ты там видишь?
- Дверь.
- Что за дверь?
- На самом верху лестницы... Она там одна-единственная.
- Она открыта или закрыта?
- Закрыта. Трудно сказать при таком освещении, но я знаю, что она закрыта.
- Собираешься подняться?
- Я уже на лестнице... Остановился, чтобы осмотреться по сторонам.
- Расскажи, что тебе видно.
- Ничего особенного... стопки книг и повсюду мусор. Белые пятна на стенах - там, где раньше висели картины. Большие бронзовые часы с орлом наверху... (Пауза.) Дыра в крыше. Должно быть, бомба.
- Хорошо, поднимайся.
- Поднимаюсь... Поднимаюсь... (Пауза.) Так и есть, дверь заперта. Я поднялся, и мне это видно... Ах ты!
- В чем дело?
(Молчание.)
- Тебе страшно?
- Надо надеть маску. Здесь чем-то воняет.
- Ладно. Ты поднялся по лестнице.
- Да, поднялся, и дверь заперта, и я (невнятно)... мне не сделать этого.
- Сделаешь. Просто сосредоточься на дыхании, на ритме дыхания. Вот так-то лучше. Хорошо, а теперь открой дверь.
- Нигде ни звука, только дождь барабанит по крыше. Нет, не выходит... Мне не сделать этого.
- Открой дверь.
- У меня ноги одеревенели.
- Открой дверь.
- Господи Боже, будь моей опорой и порукой!
- Открой!
- Я знаю, что я там увижу.
- Я с тобой. Ты в безопасности. Мы войдем вместе, но дверь открыть придется тебе.
- Ладно, открою. Я выбил ее ногой, но заклинило - она не откроется. Черт подери, заклинило. Защемило на ее... на ее руке. Я вижу маленькие ноготки, они торчат из-под двери... вцепились в ковер, как будто она пытается выбраться. И вдруг - вдруг дверь поехала, как... не знаю что... и вся рука наружу... И мне видно, что она отрублена... по локоть... и повсюду кровь... О Господи, помоги мне, повсюду кровь!
- Как это произошло?
(Молчание.)
- Ладно, давай войдем. Вместе. (Пауза.) Сейчас мы в комнате. Что тебе видно?
- Вижу руку. Костяшки пальцев раздавлены. Это я ее, дверью... Запястье обмотано шнурком... И тут же башмак. Я смотрю на руку, мне непонятно, откуда она взялась. Меня тошнит. Запах... И кровь повсюду... А сейчас - а сейчас я подошел к кровати. И она смотрит прямо на меня: маленькая куколка на подушках... белокурая, с голубыми глазами... глаза широко раскрыты... смотрит прямо на меня. А это... это... Нет, не могу. Я взглянул на другой край кровати... У стены, в углу... Нет, этого не может быть.
- Что ты имеешь в виду? Это девочка? Та девочка, которую ты видел у озера?
- Он изрубил ее на куски!
- Кто это - он?
(Молчание.)
- Это та же самая девочка?
- Ее совершенно изуродовали. Он рассек ей живот, как лягушке, вывернул внутренности, а потом, кажется... О Господи... Это бред!
- Посмотри на нее и скажи, та ли это девочка.
- Не могу... Не могу больше смотреть на нее... Не оставляйте меня!
- Все в порядке. Все будет в порядке. Ты в полной безопасности.
- Пожалуйста, не оставляйте меня здесь!
- Мартин, вы в полной безопасности. Сосредоточьтесь на дыхании. На звуке моего голоса. Мартин... Мартин! Вы спокойны и расслаблены. Вот так-то лучше. А теперь дышите глубже. Мы возвращаемся домой, возвращаемся в сад под окном библиотеки... Вы уже лежите в гамаке. Вы спокойны и расслаблены... спокойны и расслаблены.