8
Проснувшись, я был удивлен тем, что на улице еще темно. Взглянул на часы: 0.13, значит, спал меньше двух часов. Я поднялся с постели и, неуверенно передвигаясь, подошел к окну и отдернул штору. Во всем остальном мотеле было темно - ни единой машины. Все выглядело на редкость заброшенным, как какой-нибудь город призраков, только в миниатюре.
Я влез в шлепанцы, разобрал баррикаду у двери и вышел во тьму.
Ночь стояла теплая и ясная. Некоторое время я вглядывался в звездное небо над крышами шале. В воздухе стоял запах сосен; где-то неподалеку журчала вода. На пути в контору я не раз и не два останавливался и, обернувшись, глядел на белые шале, четко выделяющиеся на темном фоне холма. Шале были пусты. А сама прогулка напомнила мне о ночных выходах из дома в Бедфорде непосредственно перед сном.
Дверь была полуоткрыта и тихо, но равномерно поскрипывала на ветру. В доме никого не было. Скальф, должно быть, по-прежнему ошивался в Пасфорке - в баре или еще где-нибудь - и к настоящему моменту был уже наверняка мертвецки пьян. Я прошел в дом. На стенах в конторе играли отсветы неонового объявления «Свободные места», горящего в окне, но все равно было темно. Мне пришло в голову воспользоваться телефоном. Мне захотелось позвонить Сомервилю - просто на тот случай, что трубку может взять Пенелопа. Я потянулся к выключателю, но тут же отдернул руку. И не зря - мгновение спустя с дороги послышался шум приближающейся машины.
Старый белый «крайслер» свернул с дороги, объехал по кругу стоянку и затормозил у заднего входа в контору. Я пригнулся, чтобы меня не озарили фары, а затем выскользнул из главной двери и поспешил в сторону шале.
Внезапно во тьме на меня обрушилась музыка. А затем столь же внезапно смолкла. И я услышал, как хлопнула дверь.
Дойдя до своего шале, я обернулся и посмотрел на здание конторы. Свет в окнах горел, и мне был виден темный силуэт Зака Скальфа возле открытой двери. Хозяин наблюдал за мной.
- Чудесная ночка! - крикнул я ему, пытаясь представить дело так, будто я только что вышел проветриться.
После долгой паузы Скальф наконец отозвался:
- У меня к тебе дельце, парень. - Он вроде бы был ничуть не пьянее, чем когда уезжал, но теперь в его голосе слышалась злоба. - Ты позабыл зарегистрироваться. И если ты не против, я хотел бы получить деньги заранее.
- Конечно, - отозвался я, нащупывая в кармане бумажник. И пошел по направлению к конторе.
Запахом алкоголя и потного тела меня обдало уже на подходе.
- Как поживаете? - учтиво осведомился я.
Не проронив более ни слова, Скальф повернулся и вошел в дом. Я пошел следом.
В задней комнатушке работал телевизор, и отблески изображения играли в проеме двери, как будто там, внутри, бушевало пламя. Хозяин зашел за стойку, принялся рыться там и наконец извлек на Божий свет коробку из-под башмаков, в которой хранил вылинявшие синие регистрационные карточки и несколько шариковых ручек.
- Во бардак, - пробормотал он. - Ни фига найти не могу! - Затем он неожиданно разоткровенничался: - Моя старуха бросила меня на прошлой неделе. Во сука! Ну не совсем, правда, бросила. Поехала к родне в Лексингтон, только меня не предупредила. Вот так-то, - он срыгнул, словно для того, чтобы подчеркнуть свое негодование. - А хренова служанка больна. Ровно двадцать долларов, нормально?
Я протянул ему бумажку, а он подхватил ее и кинул в коробку из-под башмаков.
- Самый настоящий бардак! Глянь-ка, сколько дерьма, - он показал на груду пустых жестянок из-под пива и немытых тарелок на кофейном столике красного дерева, стоящем в жилой половине комнаты. - Вот черт!
Пока я у стойки заполнял регистрационную карточку, он нырнул в заднюю клетушку, чтобы немедленно появиться оттуда с упаковкой баночного пива. Откупорив одну банку, он протянул ее мне, а другие поставил на стол.
Высосав свою банку, он глубоко вздохнул, сунул большие пальцы под мышки зеленой жилетки и заявил:
- Хочу, парень, задать тебе один вопрос.
- Валяй, - ответил я, наблюдая за тем, как Скальф завалился на диван и закинул ноги на стол.
- Чего это ты тут делал в доме, пока меня не было?
- О чем ты? - я нервно рассмеялся. - Я просто вышел пройтись.
- Искал что-нибудь? - Он уставился на меня и запустил руку в свою длинную гриву. Рыжую, грязно-седую.
- Ладно, признаюсь. Мне хотелось позвонить. Хотя это и было не слишком важно. Когда я увидел, что никого нет в конторе...
- А не поздновато ли беспокоить людей, а? - кротко осведомился хозяин.
- И, когда я увидел, что в конторе никого нет, я пошел к себе в шале.
Скальф улыбнулся:
- Ой ли?
Взяв банку пива, я подошел к столу и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло напротив хозяина.
- Я кое-кого разыскиваю. Человека по имени Принт Бегли. Мне пришло в голову, что ты можешь мне помочь.
- Кого, ты сказал, ищешь? - Он выбросил банку и разразился хохотом. - Принта Бегли! А какого черта, интересно, тебе от него понадобилось?
- Означает ли это, что он жив?
Скальф ничего не ответил. Он сидел трясясь от безудержного смеха.
- Я пытаюсь найти его, потому что я готовлю материалы для книги о Второй мировой войне. Я опрашиваю ветеранов Седьмой армии, принимавших участие в битве под Нюрнбергом.
- А почему это ты решил, что мне до этого есть дело?
- Я говорил с преподобным Пеннингтоном, священником церкви Святого Причастия в Пасфорке. Он сказал, что ты Бегли родня.
- Вот как? И ты являешься сюда, да не откуда-нибудь, а из самого Нью-Йорка, чтобы спросить меня о Принте? - Он подался вперед и внезапно грохнул кулаком по столу. - Будь я проклят!
- А ты знаешь, где он сейчас?
- Ты издеваешься? От него ни слуху ни духу тридцать пять лет. Смылся через пару дней, как вернулся с войны, ушел в горы, и только его с тех пор и видели. Он ведь, знаешь, был дурачком, вот люди и решили, что Господь прибрал его... По крайности, так говорят.
- Но куда он пошел? И что с ним случилось?
- Я же говорю, не знаю. Я был пацаном лет четырнадцати, может, пятнадцати. Мы с Принтом двоюродные братья, но мои старики не велели мне с ним водиться. Мне запрещали ходить в поселок, потому как люди там были бедные и грубые и ничего хорошего там взяться не могло. А говоря «ничего хорошего», они имели в виду Принта.
- Мне кто-то рассказывал, что он всех чурался.
- Это уж точно. Себе на уме, хоть и дурачок. Но мы с ним все одно якшались. Он называл меня «Крошка Зи». А, как тебе это? - Скальф рассмеялся и еще раз стукнул кулаком по столу.
На этот раз я рассмеялся вместе с ним.
- Он брал меня с собой на охоту в горы. Это для него было все одно что церковь. Надо было разуться у хижины его мамаши, чтобы в лесу нас никто не слышал. А уж насчет охоты он был мастак каких поискать! Голыми руками ловил бурундуков и белок. И освежевывал их тоже голыми руками. Потом ел мясо - сырое, разводить костер ему было лень. Жевал и глотал. И говорил еще, что так оно полезнее. Чудной был парень, этот Принт. И вечно помалкивал. Нипочем не скажешь, о чем он сейчас думает.
Мой папаша терпеть его не мог. «Этот парень сущее несчастье с того самого дня, как появился на свет Божий. Держись от него подальше, понял?» А когда он прознал, что мы с Принтом ходим на охоту, он совсем спятил и начал называть его всеми словами, какие знал, а уж знал он их немало! Да здесь все на него смотрели как на черную кошку - будто он им где дорогу перебежал. Наверное, потому что он метис. Его мамаша - индианка. Индианка из племени чероки. Но, думаю, не только поэтому. Нет, не только.
Скальф сделал паузу и, со значением посмотрев на меня, присосался к банке.
- Тут его побаивались.
- Но почему?
- Я тебе, парень, кое-что покажу. Сиди на месте.
С поразившей меня легкостью он поднялся с места и проскользнул в заднюю комнату. Вернувшись, он принес старый альбом коричневой кожи, потрепанная обложка которого была скреплена изоляционной лентой. Он расчистил на столе место, отодвинув жестянки в сторону, заботливо протер его рукавом и только после этого водрузил книгу на стол.
- Это моей матушки, - сказал он не без затаенной гордости. - Вечно вырезала всякую всячину из местной газетенки - рассказы, стишки, картинки, что ей приспичит. А особливо что касается нашей родни. Получился как бы семейный альбом.
Он вытер ладони о джинсы и, послюнив большой палец, начал медленно переворачивать страницы.
- Вот оно. 30 мая 1925-го. День, когда родился Принт. Видишь, она приписала это к статье. А теперь прочти, что тут написано.
Он передвинул альбом ко мне и грязным ногтем указал на вырезку, которую рекомендовал мне прочесть. Это была заметка из «Пайнвильского курьера» от 31 мая. Ее текст гласил:
Прошлым вечером в Кумберлендских горах произошло одно из самых страшных наводнений, которые помнят в здешних местах. Оно унесло более ста жизней обитателей шахтерских поселков в Белл-Канти. Тысячи голов скота погибли во время наводнения и колоссальные разрушения были причинены жилым домам, имуществу и шахтам, многие из которых теперь, по мнению их владельцев, подлежат закрытию. Полные размеры потерь и разрушений могут быть определены только через несколько дней. Да и число погибших, когда схлынет вода, наверняка окажется большим.
Теплая весенняя погода, стоявшая вчера в Белл-Канти, не давала никакого повода для беспокойства. На заре начали собираться на горизонте пока еще небольшие тучи. Время от времени вспыхивали молнии и с гор доносились отдаленные раскаты грома. Все это предвещало грозу, но отнюдь не подлинное стихийное бедствие.
В 8.30 вечера гроза разразилась над Пасфорком и Индиан-Ридж, и уровень выпавших осадков сразу же превзошел всякие ожидания. Когда тучи пошли на северо-восток, вдоль по течению реки Кумберленд, где произошли затем наибольшие разрушения, ливень достиг небывалой силы.
В этом месте заметки, напечатанной на желтой газетной бумаге, было вписано от руки мелким и четким почерком примечание, воссоздающее детали появления на свет Принта Бегли. Время его рождения - 8.30 вечера - было жирно подчеркнуто красными чернилами, и отсюда шла стрелка к тем словам в заметке, где речь шла о начале бури.
Вода сбегала с холмов широкими потоками. Ущелья и овраги превратились в грохочущие водовороты, в которых плавали развалившиеся на части бревенчатые хижины и сорванные с фундаментов дома более прочной кладки. Люди пытались спастись на крышах, но сверху на них рушились гигантские камни, горы щебня и потоки грязи. Человеческие вопли терялись в реве стихий. К одиннадцати ночи люди, находившиеся на крышах, уже совершенно обезумели...
Я попытался продолжить чтение, но слова передо мной внезапно расплылись. Газетного листа словно бы не стало, стены поползли на меня со всех сторон, и вот уже мне показалось, будто я вглядываюсь в жалкую поверхность кофейного столика сквозь длинный сужающийся туннель. Скальф что-то говорил мне, но это не имело никакого значения. Уши мне наполнил свистящий и скребущий звук. Затем все вдруг пропало. Несколько секунд мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. Закрыв глаза, я вцепился, что было мочи в подлокотники кресла.
- Его обвинили в этом. Обвинили в том, что можно было назвать Господней волей. Понимаешь, что я хочу сказать? Эй, что с тобой?
Нечто белое и расплывчатое надвинулось на меня из тьмы. Образ медленно сфокусировался, и мне стало ясно, что я смотрю на Скальфа. Перегнувшись через стол, он протягивал мне очередную банку пива.
Я покачал головой в знак отказа. Говорить я не мог.
- Он ведь ничего не сделал, просто взял и родился в тот вечер, - он сделал паузу и открыл банку уже не мне, а себе. - Чертовы предрассудки, вот что я тебе скажу. Суеверие. А когда паренек подрос и оказался немного не в себе, все решили, что это доказательство: они, мол, про него знали. Мамаша сказала мне, когда Принт уже пропал, что кое-кто в поселке считает, что он был к ним послан вроде как ангел разрушения. Может, дьяволом, а может, и Богом.
- А как ты считаешь, он еще может быть жив? Я услышал, как сам произнес эти слова.
- Он мертв. То есть в точности я не знаю, но я так чувствую. Он уже из Германии вернулся совсем другим. Что-то там, наверное, с ним произошло. Он стал просто сволочью, даже со мной, а ведь мы были друзьями. Ну и дурил: разговаривал сам с собой и все такое. И ни черта не делал. Просто сидел на склоне холма и смотрел на облака.
Ну и работы вообще-то не было, кроме как в шахте. А он поклялся, что ни в жизнь туда не спустится. Помню, в день как уйти он сказал мне: «Зи, я не получил образования, я едва умею читать и писать, но я не крот, чтобы зарабатывать себе на хлеб, роясь в земле».
- А ты не помнишь, когда он ушел?
- Летом, это я помню. Кажись, в сорок пятом.
- В августе? Шестого августа? Не можешь вспомнить? Скальф покачал головой:
- Об этом надо спросить старушку Иду. Она знает. Только она тебе не скажет.
- Ты имеешь в виду его мать? Она жива?
- Жива. Очень старая. Престон уже умер прилично тому назад и ничего не оставил, кроме угольной пыли, а она нет. Как жила себе в поселке, так и живет. Компания отобрала у нее дом и 20 акров земли на склоне холма, обжулила. Стали там рыть и погубили землю. Ничего у нее не осталось, кроме хибарки в лесу, где они раньше кур держали. Там она и живет.
Так что и хибарка на месте. Я почувствовал, что у меня перехватывает дыхание.
- А она живет одна?
Он с любопытством посмотрел на меня и кивнул.
- Но не советую к ней ходить. Понапрасну время потеряешь. Она нынче не больно-то разговорчива.
- А может, если ты пойдешь со мной, она захочет поговорить с нами о Принте?
- Может, и так. Она им всегда гордилась.
Сцепив руки на затылке, Скальф растянулся на диване. Долгое время он пролежал так, уставившись в потолок и как будто не в силах на что-то решиться. Наконец, зевнув, он объявил:
- Ида гостей не любит.
- А если я пойду один?
- Не стоит и пробовать, - ухмыльнулся хозяин. - Но попытка не пытка. Можешь сказать, что я тебя послал. - Затем выдал мне еще одну охранную грамоту: - И вообще, спросят тебя, какого черта ты тут ошиваешься, говори всем, что ты друг Зака Скальфа.
- Спасибо, так и отвечу, - я встал, собираясь уйти, и сразу же помещение оказалось напоено какой-то тревогой. - Интересно потолковать с тобой, старина. И спасибо за пиво.
Уже дойдя до двери (а теперь мне не терпелось поскорей очутиться у себя в шале), я услышал, как он произнес мне вдогонку:
- Когда он пропал, люди тут же ждали другого наводнения. Но ничего не произошло.