«Сольрусен»
– Что с Викторией сделали в Копенгагене? – спросила Жанетт. – И помните ли вы содержание письма?
– Дайте мне еще сигарету – может, вспомню.
Жанетт протянула Софии Цеттерлунд всю пачку.
– Ну так о чем мы говорили? – спросила старуха после пары глубоких затяжек. Жанетт начала терять терпение.
– Копенгаген. Письмо, которое Виктория написала вам десять лет назад. Вы помните, о чем она писала?
– К сожалению, не могу рассказать о Копенгагене и письмо помню не подробно, но помню, что у Виктории все наладилось. Она встретила мужчину, с которым ей было хорошо; она, как и хотела, получила образование и работу. За границей, кажется... – София покашляла. – Простите. Давно не курила.
– Она работала за границей?
– Да, именно так. Но это, по-моему, не была ее основная профессия, у нее была еще другая работа в Стокгольме.
– Она не писала, кем работает?
София засопела, и вид у нее сделался подозрительный.
– Вы вообще кто? Вам известно, что я не могу нарушить врачебную тайну?
Жанетт почувствовала себя захваченной врасплох, приятно улыбнулась, вспомнив, что ее София тоже ссылалась на врачебную тайну. Она еще раз напомнила старушке, кто она, и объяснила, что содержание письма очень важно, поскольку имеет отношение к нескольким убийствам.
– Я больше ничего не могу рассказать, – сказала София. – Персональные данные девушки находятся под защитой. Я нарушу закон.
Жанетт среагировала инстинктивно.
– Законы изменились, – соврала она. – Вы разве не знаете? Новое правительство изменило закон, там теперь есть дополнительный параграф об исключениях. Убийство – как раз такой случай.
– Ах вот как... – София снова очень удивилась. – Что вы имеете в виду?
– Что вы нарушите закон, как раз если не поможете мне. Я не хочу давить, но была бы благодарна, если бы вы намекнули хоть как-то, хоть обиняками.
– Обиняками? Как это?
– Я хочу сказать – если вы знаете, кем работала Виктория Бергман или еще что-то полезное для расследования, я была бы благодарна, если бы вы дали мне ниточку.
К изумлению Жанетт, София захохотала и попросила еще сигарету.
– Так это теперь не имеет никакого значения, – сказала она. – Будьте добры, дайте мне Фрейда...
– Фрейда?
– Да, вы стояли у шкафчика и дотронулись до него, когда брали пепельницу, я слышала. Я слепая, но пока еще не глухая.
Жанетт достала стеклянный шарик с портретом Фрейда. Старуха тем временем зажгла очередную сигарету.
– Виктория Бергман – особый случай, – начала София, медленно поворачивая стеклянный шар в ладонях. Кольцо сигаретного дыма покачивалось вокруг ее голубого платья, а в стеклянном шарике поднялась снежная буря. – Вы уже читали мои заключения и заключение суда о защите личных данных Виктории и знаете о причине такого решения. Виктория в детском, а также в более взрослом возрасте подвергалась грубому сексуальному использованию со стороны отца и, вероятно, других мужчин. – София сделала паузу, и Жанетт подумала, не бросило ли почтенную даму от остроты ума к сумятице, напоминающей деменцию. – Но вы можете не знать, что Виктория страдала также от множественного расстройства личности, или диссоциативного расстройства личности. Вам знакомы эти понятия?
Теперь беседу направляла София Цеттерлунд.
Жанетт смутно представляла себе, что означают упомянутые Софией термины. София-младшая как-то говорила, что у Самуэля Баи было подобное расстройство личности.
– Хотя это явление крайне редкое, ничего сложного в нем нет, – продолжала София-старшая. – Виктории пришлось создать несколько версий себя самой, чтобы найти силы выжить и разобраться с воспоминаниями о том, как она выжила. Когда решался вопрос о ее новых личных данных, она получила соответствующие документы, один из ее внутренних персонажей обрел плоть и кровь. Этот персонаж – заботливая часть ее, та, что смогла получить образование, найти работу и так далее, коротко говоря – жить нормальной жизнью. В письме, которое я получила, она писала, что идет по моим стопам, но что она не работает с фрейдовским психоанализом...
София снова улыбнулась, блеснула на Жанетт глаукомой и встряхнула стеклянный шар. Жанетт почувствовала, как подскочил пульс.
По стопам Софии, подумала она.
– Фрейд писал о моральном мазохизме, – добавила София. – Мазохизм диссоциативной личности может состоять из того, что он или она вновь и вновь переживают направленную на себя агрессию, позволяя некой альтернативной личности направлять эту агрессию на других. Я предположила подобную черту у Виктории, и если она не получала помощи в разрешении своих проблем во взрослом возрасте, велик риск, что эта личность продолжает жить в ней. Она действует, как ее отец, чтобы мучить себя, чтобы наказывать себя.
София сунула окурок в стоящий на столе цветочный горшок и откинулась на спинку кресла. На ее лицо вернулось отсутствующее выражение.
Жанетт покинула «Сольрусен» спустя десять минут и один выговор. Они с Софией выкурили по пять сигарет каждая, на чем их и поймали заведующая с медсестрой, которая принесла Софии лекарство.
Жанетт прочитали нотацию и выругали, после чего попросили выйти вон. К счастью, она успела узнать достаточно, чтобы расследование могло двинуться дальше.
Она села за руль, повернула ключ. Мотор захрипел и отказался заводиться.
– Вот дерьмо, – выругалась Жанетт.
Сделав с десяток попыток, она сдалась и решила пойти выпить кофе где-нибудь поблизости, позвонить Хуртигу и попросить заехать за ней. Можно будет заодно обсудить то, что рассказала София Цеттерлунд.
Жанетт спустилась к центру Мидсоммаркрансена, к кабачку «Три друга», располагавшемуся прямо напротив метро. Зал был наполовину пуст, и Жанетт нашла свободное место у окна, которое выходило на Мидсоммарпаркен, заказала кофе, бутылку воды «Рамлёса» и набрала номер Хуртига.
– Так, что случилось? – с энтузиазмом спросил Хуртиг, и Жанетт улыбнулась, делая большой глоток минералки, чтобы прочистить горло.
– София Цеттерлунд рассказала, что Виктория Бергман – психолог.
Мыльный дворец
Избыточность – один из ярчайших симптомов неудовлетворенности, так ведь? Погрузившись в себя, София Цеттерлунд прогуливалась вдоль Хорнсгатан. А неудовлетворенность разве не есть атака на изменения?
София ощущала себя зверем, за которым идет охота, но охотником был не человек, а воспоминания. Прошлое вторгалось в повседневные мысли о покупке продуктов и прочую рутину.
Ей могло стать дурно от знакомого запаха, а от внезапных звуков сводило желудок.
София понимала: рано или поздно придется рассказать Жанетт, кто она на самом деле. Объяснить, что была больна, но теперь здорова. Неужели так просто? Просто рассказать – и все? И как отреагирует Жанетт?
Когда она помогала Жанетт с профилем преступника, она просто, несентиментально и хладнокровно, рассказывала о себе самой. Ей не нужно было читать описания мест преступления – она и так знала, как они выглядят. Как они по идее должны выглядеть.
Все встало на свои места. Она поняла.
Фредрика Грюневальд и Пер-Ула Сильверберг.
Кто еще? Регина Седер, разумеется.
И наконец – она сама. Так должно быть.
Вот что должно случиться.
Причина и следствие. Она – делу венец. Неизбежный финал.
Самое простое – рассказать обо всем Жанетт и положить конец всему этому безумию, но что-то останавливало Софию.
С одной стороны – может быть, уже поздно. Лавина двинулась с места, и никакие силы ее не остановят.
София наискосок пересекла Мариаторгет и двинулась к Мыльному дворцу. Вошла в здание, поднялась на лифте.
В приемной ее окликнула Анн-Бритт. Надо сказать кое-что важное.
София сначала удивилась, а потом разозлилась. Анн-Бритт сказала, что говорила с Ульрикой Вендин и Аннет Лундстрём.
Все запланированные встречи с Ульрикой и Линнеей отменены.
– Все? Но должна у них быть какая-то причина? – София перегнулась через стойку, за которой сидела секретарша.
– Н-ну, мама Линнеи сказала, что она сама теперь чувствует себя лучше и что Линнея снова дома. – Анн-Бритт сложила газету, лежавшую перед ней, и продолжила: – Очевидно, ей вернули право опеки над девочкой. Принудительное лечение было временным, а теперь, когда все хорошо, она решила, что Линнее больше не нужно к вам ходить.
– Вот идиотка! – София чувствовала, что внутри у нее все клокочет. – Так она, значит, внезапно уверилась в своей компетентности и теперь сама решает, что девочке нужно, а что нет?
Анн-Бритт поднялась и направилась к кулеру, стоящему у входа на кухню.
– Ну, она выразилась не совсем такими словами, но примерно это она и сказала.
– А что за причина у Ульрики?
– С ней разговор был короткий. – Анн-Бритт налила стакан воды. – Она просто сказала, что не хочет больше приходить.
– Замечательно. – София повернулась и направилась к своему кабинету. – Так у меня, значит, сегодня выходной?
Анн-Бритт отвела стакан от губ, улыбнулась.
– Да, но он, может, вам пригодится. – Она налила еще воды. – Делайте, как я. Когда мне скучно, я решаю кроссворды.
София развернулась, вошла в лифт и поехала вниз. Вышла на улицу, двинулась по Санкт-Паульсгатан на восток.
На Белльмансгатан она повернула налево, миновав кладбище Марии-Магдалены.
Метрах в пятидесяти она увидела женщину. Что-то очень знакомое было в широких округлых бедрах и в том, как она ставила ноги носками навыворот.
Женщина шла, опустив голову, словно ее придавила какая-то тяжесть. Седые волосы стянуты в узел.
София, покрывшись холодным потом, ощутила, как свело желудок, и остановилась. Женщина свернула за угол, на Хорнсгатан.
Картины памяти трудно восстановить. Обрывочные.
Больше тридцати лет ее второе «я» сидело в ней глубоко вонзившимися осколками – вдребезги разбитое другое время, другое место.
София двинулась с места, ускорила шаги и почти побежала к перекрестку, но женщина уже скрылась из виду.
Свавельшё
Самолет из Сен-Тропе приземлился вовремя. Регина Седер, слишком легко одетая, сошла по трапу. В Швеции оказалось холодно, за окном лил вгоняющий в тоску дождь, и Регина на миг пожалела, что прервала отпуск.
Но когда мать позвонила ей и сказала, что ее хочет видеть полиция, Регина сочла разумным вернуться домой. И, несмотря ни на что, надо жить дальше. Хорошо бы получить должность в Брюсселе.
Регина знала, что много работать – лучший способ преодолеть кризис, она уже делала так. Другие, возможно, назвали бы ее бесчувственной, но сама она считала себя рациональной. Только неудачники предаются горю, а неудачник – это последнее, чем ей хочется быть.
Регина прошла зал прилета, забрала багаж и вышла к стоянке такси. Когда она открывала дверцу машины, у нее зазвонил телефон. Прежде чем ответить, она забросила сумку на заднее сиденье и влезла следом:
– Свавельшё, Окерсберга.
Номер не обозначился, и Регина предположила, что это та женщина из полиции, которая звонила несколько дней назад и говорила с матерью. Разговор был насчет Сигтуны и одноклассников Регины.
– Это Регина, я слушаю.
В трубке раздалось потрескивание, а потом послышался такой звук, словно кто-то плескался в воде, что тут же отдалось воспоминанием о Юнатане и несчастье в бассейне.
– Алло! Вы слушаете?
Кто-то рассмеялся, потом что-то щелкнуло, и разговор прервался. Ошиблись номером, подумала Регина и положила телефон в сумочку.
Такси остановилось перед домом. Регина расплатилась, забрала вещи и пошла по гравийной дорожке к крыльцу. Остановилась у лестницы, пристально глядя на дом.
Столько воспоминаний. Воспоминание – это жизнь, которая закончилась. Продать дом и уехать?
У нее не осталось здесь ничего, по чему она могла бы скучать, к тому же чисто экономически жить в Швеции уже не так выгодно, несмотря на новое правительство. Если работа в Брюсселе останется за ней, она сможет купить дом в Люксембурге и распоряжаться своими деньгами там.
Регина достала ключи, отперла дверь и вошла. Она знала, что Беатрис играет в бридж и вернется домой не раньше вечера. Именно поэтому она забеспокоилась, когда зажгла свет в прихожей.
Пол был мокрым и грязным, словно кто-то ходил здесь в сапогах.
И сильно пахло хлоркой.
На кухонном столе Беатрис аккуратной стопкой сложила ее почту. Наверху лежал маленький белый конверт. Без марки. На конверте кто-то острым, почти детским почерком написал: «За тобой должок!»
Регина вскрыла конверт и достала оттуда фотографию.
Поляроидный снимок: женщина, от груди и ниже, стоит в бассейне, вода доходит ей до пояса.
Всмотревшись в фотографию, Регина различила что-то в воде.
Наискосок от женщины неясно виднелось лицо: пустые, мертвые глаза, раскрытый в крике рот.
Увидев своего утонувшего сына и правую руку женщины, Регина мгновенно поняла все.
Услышав, как в комнату кто-то входит, она выпустила фотографию из рук и обернулась. Потом горло пронзила боль, и Регина мешком повалилась на пол.
Квартал Крунуберг
День клонился к вечеру. Жанетт сидела у себя в кабинете, перед ней лежал лист формата А3 – примерный список, содержавший все имена, которые всплыли за время расследования.
И тут случилось все и сразу.
Жанетт объединила имена в группы и отметила связи между ними. Когда она взяла ручку, чтобы прочертить линию от одного имени к другому, в кабинет ворвался Хуртиг, и тут же зазвонил телефон.
Жанетт увидела, что звонит Оке, и жестом попросила Хуртига подождать.
– Приезжай, забери Юхана. – Оке явно нервничал. – Ничего не выходит.
Хуртиг явно был в нетерпении.
– Бросай трубку. Нам надо бежать.
– Что не выходит? – Жанетт покосилась на Хуртига и показала два пальца. – Ты, черт тебя дери, должен позаботиться о своем сыне. К тому же я на работе и у меня сейчас нет времени.
– Не важно. Нам надо поговорить...
– Не сейчас! – перебила она. – Мне надо ехать, и если Юхан не может побыть с тобой, отвези его домой. Я вернусь через несколько часов.
Хуртиг покачал головой.
– Нет-нет-нет, – тихо сказал он. – Ты не попадешь домой раньше полуночи. Новое убийство. Окерсберга.
– Оке, погоди-ка. – Она повернулась к Хуртигу. – Что ты сказал? Окерсберга?
– Да. Регина Седер убита. Ее застрелили. Мы должны...
– Минутку. – Жанетт снова взяла трубку. – Как я и сказала. Не могу говорить прямо сейчас.
– Ну как всегда. – Оке вздохнул. – Теперь ты понимаешь, что я просто не в состоянии был жить с...
– А ну заткнись! – зарычала Жанетт. – Единственное, что от тебя требуется, – это отвезти Юхана домой. С этим-то ты справишься? Поговорим потом!
В трубке стало тихо. Оке уже отключился. Жанетт почувствовала, как пылают щеки, а глаза наливаются слезами.
– Прости, я совсем не хотел... – Хуртиг уже держал ее куртку.
– Все нормально. – Жанетт натянула куртку, одновременно подтолкнув Хуртига к выходу. Потушила свет, закрыла дверь. – Кетчуп-эффект.
Пока они бежали вниз, в гараж, Хуртиг рассказал, что случилось.
Беатрис Седер, мать Регины, обнаружила свою дочь мертвой на полу кухни.
Последние три ступеньки Хуртиг одолел одним прыжком.
Жанетт никак не могла успокоиться после разговора с Оке, и ей трудно было собраться с мыслями. «Что там еще с Юханом?» – думала она. Оке с Александрой должны были забрать его из школы меньше часа назад – и вот у них уже какие-то заморочки.
Хуртиг гнал машину. Эссингеледен, направо перед Эугениатуннельн, потом – Норртулл и дальше, к Свеаплан. Он бросался из ряда в ряд и раздраженно сигналил водителям, которые, несмотря на мигалку и неистово завывающую сирену, не давали проехать.
– Скажи, что приедет именно Андрич. – Жанетт вцепилась в поручень над дверцей.
– Не гарантирую. Может, и приедет. Шварц и Олунд, во всяком случае, там уже были. – Хуртиг резко затормозил, пропуская заворачивающий к остановке рейсовый автобус.
После кругового перекрестка на Рослагстулль поток машин поредел, и они свернули на Е18.
– Оке над тобой издевается?
Внешняя полоса была свободна, и Хуртиг прибавил скорость. Жанетт взглянула на спидометр. Больше ста пятидесяти километров в час.
– Да нет... Там что-то с Юханом, и... – Она почувствовала, что слезы вот-вот польются, но теперь уже не от злости, а от горестного чувства, что что-то никак не ладится.
– С ним все нормально. Значит, с Юханом тоже.
Жанетт заметила, что Хуртиг искоса поглядывает на нее, изо всех сил стараясь быть тактичным. Йенс Хуртиг мог быть сдержанным и немногословным, но Жанетт знала, что под этой маской скрывается человек эмоциональный, и знала: ему не все равно, как она, Жанетт, себя чувствует.
– У него трудный возраст, – продолжал Хуртиг. – Гормоны и все такое. И к тому же еще развод... – Он оборвал себя, словно осознав неуместность комментария. – И все-таки есть что-то удивительное.
– В чем?
– В этом возрасте. Я думаю о том, что было в Сигтуне. Ханна Эстлунд, Йессика Фриберг и Виктория Бергман. Для подростков все имеет колоссальное значение. Как во время первой любви. – Хуртиг улыбнулся, почти застенчиво.
То, что пережила Жанетт в этот момент, достойно называться одной из величайших загадок человеческого разума. Искра, осветившая все. Гениальная мысль.
Временная точка, в которой все наладится, проявятся невидимые связи, диссонанс обернется гармонией, а абсурд преобразуется в полную осмысленность.
Свавельшё
Пулевые ранения, vulnera sclopetaria, убийство или самоубийство. Последнее в мирное время более чем обычно, а лишают себя жизни посредством огнестрельного оружия в первую очередь мужчины.
Что Регина Седер не мужчина и что она покинула этот мир не по своей воле, было Иво Андричу ясно как день. Женщину, вне всякого сомнения, убили.
Тело лежало на полу кухни ничком, лицом вниз в большой луже крови. В Регину попали три пули – одна вошла в горло, две – в спину. В каком порядке были произведены выстрелы или какой из них стал смертельным, пока определить было невозможно, но отсутствие запаха пороха на теле указывало на то, что стреляли с расстояния метра. Входные отверстия показывали только следы пуль, а кожа была сильно втянута внутрь там, где пули вошли в тело.
Иво Андрич по опыту знал, что через несколько часов отверстия станут жесткими, красновато-коричневыми.
Он вышел из кухни, миновал прихожую и оказался на засыпанной гравием площадке перед домом. Пока техники снимали отпечатки пальцев и собирали образцы ДНК, ему нечем было заняться, если он не хотел никому мешать, а этого он не хотел.
Больше всего на свете он хотел сейчас оказаться дома.