Глава 4
§ 14.99 / Глава XI / Раздел G — О праве на отчаяние
«Право на отчаяние даётся каждому.
Реализация этого права запрещена в боевой зоне.»
Издание V, военный устав Альянса независимых секторов
Шаттл врезался в пространство докового коридора, будто глоток воздуха, вырвавшийся изо рта утопающего. Мягкая магнитная стыковка сработала с первого раза — пилоты не имели права на ошибку. Сквозь потрескавшиеся иллюминаторы виднелись холодные тени причального отсека: длинные ряды подсветки уходили в глубину, и на их фоне тускло поблёскивали металлические рёбра конструкции.
Космическая база «Хадар» была старой, построенной ещё до Войн Сектора. Её каркас — матово-серый, местами иссечённый следами прежних обстрелов — выглядел так, будто станция пережила больше битв, чем любой из живых её обитателей. Узкие коридоры и тяжёлые шлюзовые ворота создавали ощущение, что она предназначена не для жизни, а для удержания фронта до последнего заряда в батареях. Но за десятилетия она стала больше, чем просто военной платформой. Здесь спали и ели, тренировались новобранцы и отдыхали ветераны, здесь подписывали приказы о наступлении и выдавали похоронные извещения. Сюда возвращались после побед и сюда же — после самых чёрных поражений. Для многих это было единственное место, которое можно было назвать домом, даже если этот «дом» был из стали, гари и гулких коридоров.
Как только шлюз открылся, в отсек вкатились носилки. Поток раненых хлынул на металлический трап, и их тут же подхватили стационарные бригады. По потолку тянулись массивные рельсовые манипуляторы с медкапсулами, под ними мелькали фигуры в защитных масках. У входа стояли офицеры распределения — они быстро, почти без слов, направляли каждую носилку либо в сторону хирургического блока, либо в отсек временной стабилизации.
Эву вывели почти насильно. Она не сразу поняла, что на ногах стоит не сама — кто-то держал её под локоть, другой поддерживал за спину. Перед глазами всё ещё плыли тусклые блики, но на шею уже был закреплён тонкий регенеративный инъектор, подавлявший боль и выравнивавший пульс. Один из медиков коротко сказал: «Стимулятор и сорбин. Пять минут — и она в норме». Словно речь шла не о человеке, а о ремонтируемой детали.
Действительно, через несколько минут перед глазами прояснилось, шум в ушах отступил. Но вместе с этим пришло и другое — тяжесть во всём теле, будто каждая мышца пропиталась свинцом. Левое плечо продолжало ныть, под обгоревшей тканью тянулась рваная боль. Она знала, что это ранение надо будет залатать. Знала — и откладывала.
Вокруг кипел постоянный гул: голоса медиков, рёв подъёмных платформ, короткие команды диспетчеров. По стенам шли световые панели, но половина из них мигала, а некоторые и вовсе погасли. Из вентиляционных решёток тянуло смесью антисептика, раскалённого металла и озона от разряженных импульсных пушек.
База жила своей непрекращающейся жизнью. В одном секторе шли занятия для новобранцев — слышались глухие удары тренажёров, в другом пахло горячей едой из солдатской столовой. В спальных отсеках тесно, матрасы лежали в три яруса, но никто не жаловался — здесь было тепло, и это уже было роскошью. В технических залах ремонтировали обугленные штурмовики, а где-то под самой обшивкой патрулировали вооружённые группы, ожидая очередной тревоги.
Эва шла мимо всего этого, не оглядываясь. Каждый раз, когда кто-то из стационарных медиков пытался заговорить, она отмахивалась: «Я в порядке». Никто не спорил. Здесь все знали, что это значит — человек ещё не рухнул, значит, может идти.
Она свернула в узкий, почти тёмный коридор, где потолочные лампы горели редкими островками. Этот путь она знала наизусть.
В дальнем конце, за неприметной технической дверцей, скрывался маленький сервисный отсек, когда-то использовавшийся для хранения запасных фильтров и старых кислородных шлемов. Теперь это было её место. Никто туда не заглядывал — там не было ни связи, ни света, ни удобств, только металлический настил, старый ящик, на который можно было сесть, и маленькое квадратное окно, через которое виднелась полоска космоса.
Она захлопнула за собой дверь, прислонилась лбом к холодному металлу и глубоко выдохнула. Внутри запах был иной — тяжёлый, пыльный, без примеси крови. Лишь от неё самой тянуло той самой смесью боя и госпиталя, которая въедается в кожу сильнее любого яда.
Дрожащими пальцами Эва достала из нагрудного кармана тонкую бумажную трубку — одноразовую сигарету с фильтром. Щёлкнула крошечным зажигателем, затянулась. Горячий дым обжёг горло, и только тогда в глазах защипало.
Она опустилась на ящик, согнувшись так, будто всё, что держало её до этого момента, внезапно исчезло. Тусклый свет аварийной лампы едва освещал её лицо, а пальцы крепко сжимали сигарету, будто в ней заключался последний кусочек спокойствия.
Где-то там, за стенными конструкциями, жизнь базы «Хадар» продолжала биться в своём ритме — эвакуация, тренировки, ремонт, новые приказы. Но здесь, в её крошечном убежище, всё было тихо.
Мысли кружились в её голове, перескакивая с одного воспоминания на другое. Она помнила всё: и то, как оказалась здесь, и то, через что прошла.
Человек, который пару часов назад пожертвовал собой, появился в её жизни, когда она была ещё маленькой девочкой, грязной и голодной, оставленной умирать на бесплодной планете RX2013, которую считали забытым Богом краем — без надежд и без будущего. В этом мрачном пепельном мире, где выживание было лишь борьбой за горсть сухого зерна и единственным выбором становилась проституция или смерть, Капрал Марек нашёл её. Не ребёнком — просто тенью, которая бродила между руинами и отчаянием.
Он предложил ей тепло, пищу и крышу над головой. Не просто милосердие — а контракт: служба в рядах Стальных Ветров в обмен на жизнь.
Первые дни были полны испытаний. Одно из них, словно тяжёлый камень, до сих пор лежало на её душе.
Урок, который она никогда не забудет
Она словно пережила это вчера. Металл под ногами был ледяным. В помещении не было окон — только старые индустриальные лампы, дрожащие от перебоев питания, заливали серым светом потрескавшийся пол. Воздух пах ржавчиной, пылью и машинным маслом, но среди этого техногенного привкуса особенно чётко ощущался тёплый, живой запах — запах шерсти и страха. Маленькое существо в её руках дрожало — не от холода, а от ужаса, который не нуждался в словах.
Эва сжимала кролика, как будто пыталась спрятать его от происходящего, от того, что должно было произойти. Он дёргался, мелко дышал, его крошечные лапки царапали воздух — и она чувствовала, как бешено стучит его сердце. Быстрее, чем у неё. Быстрее, чем у всех.
— Я... — её голос сорвался. — Я не могу. Он... он живой...
Капрал молчал. Он стоял рядом — как статуя, как монолит, как приговор. В его руке был пистолет, и когда он плавно, без предупреждения, приставил его к её виску, холод ствола пронзил череп, как игла в мозг.
— Ты — врач, — его голос был ровным, почти шепчущим, но от этого только страшнее, — а значит, ты должна понимать смерть лучше других. Видеть её. Принимать её. Приказывать ей, если нужно.
Она сжала губы. Слёзы катились по щекам, текли по подбородку, падали на уши кролика, который продолжал дёргаться в её руках. Он тоже всё чувствовал. Он знал, что его ведут к смерти. И не пытался вырваться. Просто жался ближе.
— Пожалуйста... — прошептала она. — Не заставляйте меня...
— На поле боя, — он медленно усилил давление на ствол, — у тебя не будет времени на «пожалуйста». На колебания. На слёзы. Ты или исполняешь приказ — или труп. Или ты отсекаешь гниль — или все умирают.
Он замолчал. На какое-то мгновение в отсеке повисла звенящая тишина, в которой слышно было только её дыхание, и — чётко, с безжалостной ясностью — дыхание кролика.
— Если ты не убьёшь его, — продолжил он, — я убью тебя. И следующую твою замену тоже. И ещё одну. Пока не найдётся та, кто не дрожит перед биологией.
Эва закрыла глаза.
Вспомнила холод. Голод. Планету, на которой она бы умерла от грязи и холеры, или закончила как бессловесная игрушка для мародёров. Вспомнила его руку, протянутую с пакетом еды, и его голос: «Жизнь — в обмен на службу». Тогда она сказала «да». Тогда она уже выбрала.
Вспомнила, как её учили резать сухожилия на искусственных куклах, как показывали, где проходят артерии. Вспомнила, как ей говорили, что врач — это не только тот, кто спасает. Это тот, кто принимает решения. Даже страшные. Особенно страшные.
Руки перестали дрожать. Только пальцы всё ещё не хотели слушаться. Инструмент — грубый, старый, с ржавчиной на ручке — был на подносе рядом. Она взяла его. Стиснула. Кролик замер. Он смотрел на неё. Как будто понимал. Как будто умолял.
И выполнила приказ быстро, как учили. Капрал убрал пистолет, не произнеся ни слова. Он просто стоял и наблюдал. А она смотрела на свои пустые руки. Не осталось ни кролика, ни прежней Эвы — только металл и пустота.
Время лечит?
Эва хрипло рассмеялась. Если бы кролик был единственной важной проблемой, с которой ей пришлось столкнуться в жизни, то она была бы самым счастливым человеком. Тихий щелчок зажигалки отозвался от железных стен. К губам прислонилась шершавая часть фильтра самых дешёвых сигарет.
Едкий дым наполнил лёгкие, пропитал одежду и волосы.
Медленно Эва потянулась к резинке на голове. Ткань скользнула вниз, и чёрные волосы каскадом упали на плечи. Она перекинула их набок, перебирая пальцами пряди, которые так ценил её командир.
Его руки, шершавые от мозолей и пороха, в этот момент двигались удивительно нежно, заплетая косу. Он делал это уверенно, будто не впервые. Возможно, так оно и было.
Они сидели в укромном уголке грузовой платформы, где почти не слышались шаги других. За тонкими переборками гудел основной двигатель корабля, но здесь царили полумрак и тепло от отработанных механизмов. Эве было десять лет, и на ней был слишком большой армейский свитер, рукава которого она постоянно теребила от неловкости.
— У тебя мягкие волосы, — неожиданно произнёс он, не прекращая движения пальцев. — Не думал, что у уличных девчонок бывают такие.
Она вздрогнула плечами:
— Я их мыла. Как могла...
— Не оправдывайся, — спокойно, без тени насмешки. — Я не осуждаю. Просто говорю, что они красивые.
Она промолчала, чувствуя, как краснеет не от стыда, а от чего-то иного, непривычного. Эти слова несли в себе что-то большее, чем простая оценка. Она привыкла к похвалам за результаты, за точность движений, но не за внешность.
Он продолжал плести косу — неторопливо, немного неуклюже, но старательно. Коса получалась неидеальной, пряди выбивались, но ей было всё равно. Впервые за долгое время она не спешила никуда.
— У меня когда-то была дочь, — сказал он словно между делом, но голос его стал тише. — И жена. Они погибли на планете, где мы держали оборону. Я не успел их спасти.
Эва не знала, что ответить. Её мир всегда был серым и пустым. У неё никогда не было семьи, которую можно было бы потерять. Только временные знакомые, которые приходили и уходили.
— Ты чем-то на неё похожа, — добавил он. — Такая же упрямая, всё делаешь назло. В глазах та же тишина. Но у неё были зелёные волосы. Я учил её их красить.
Эва едва заметно улыбнулась, но тут же спрятала улыбку. Не по уставу.
— А мне можно красить волосы? — спросила она после паузы.
Он тихо усмехнулся:
— Нет. Тебе нельзя. Тебе ещё нужно выжить.
Затянув резинку на конце косы, он хлопнул её по плечу:
— Готово. И знаешь что? Мне правда нравится. Запоминай такие моменты. Они помогают пережить то, что будет дальше.
Сигарета сгорала, но девушке было всё равно. Слёзы на глазах настойчиво пытались заставить её моргнуть, но она была упряма. Кусок бумаги с набитым в нём табаком заканчивался, и Эва незамедлительно достала новый. Всё те же движения, и вот запах вновь окутал её. Даже привычка подкуривать была выведена до автоматизма. Капрал постарался сделать так, чтобы её движения были точными вне зависимости от того, что она делала.
Освещение было тусклым — один из потолочных светильников мерцал с сухим, раздражающим треском, отбрасывая дрожащие пятна света на стальные стены. Воздух здесь был застоявшийся, пропитанный больничной стерильностью, но в нём ещё витал затхлый запах кислой крови и слабого антисептического аромата. Кто-то когда-то пролил чистящее средство на кафель — и теперь каждый шаг Эвы отдавался в тишине липким, слабо хлюпающим звуком.
Она стояла у металлического стола, опираясь на его край так, будто тот был последней опорой. Кисти сжаты до белых костяшек. Лоб покрыт потом. Под ногтями — чернота. Медицинский комбинезон смят, на плече тёмное пятно — засохшая кровь.
Её мутило. Не от запаха. От стыда.
Перед глазами всё ещё стояло лицо того солдата — молодого, лет тридцати, с небольшой гематомой на боку и относительно стабильным состоянием. Его звали Кларен.
Биосканер показывал нормальные показатели: стабильная гемодинамика, умеренный болевой синдром. Но Эва заметила незначительное повышение уровня миоглобина в крови — признак возможного повреждения внутренних тканей. Однако она отмахнулась от этого, решив, что это следствие обычного ушиба.
Рядом кричал мальчишка с множественными осколочными ранениями — его состояние было критическим, система жизнеобеспечения пищала от перегрузки. Инстинкт выдернул её туда. Она бросилась помогать ребёнку, пока солдат спокойно лежал на носилках, пытаясь шутить.
Но Кларен... Он умер через десять минут. У него оказался скрытый разрыв селезёнки с внутренним кровотечением — повреждение, которое не проявлялось сразу из-за особенностей анатомии. Когда она наконец вернулась к нему, было уже поздно.
Ей нужно было всего лишь провести углублённое сканирование биодетектором и сделать срочную томографию. Простая процедура, которую они отрабатывали сотни раз на учениях. Но она промедлила, отвлечённая криками другого пациента.
Система мониторинга показывала постепенное падение показателей, но Эва не обратила внимания на тревожные сигналы. Кларен пытался что-то сказать, но его состояние стремительно ухудшалось.
«Ты же училась, чёрт возьми...» — эхом прокручивалось в голове. Это говорил Капрал в первый год, когда бил её по рукам за каждый неверный зажим. Теперь он скажет другое.
Она должна была распознать признаки внутреннего кровотечения по данным биосканера, должна была провести углублённое обследование. Вместо этого она позволила эмоциям взять верх над разумом, позволила себе поддаться панике.
И теперь Кларен мёртв из-за её ошибки. Из-за того, что она не смогла правильно интерпретировать данные диагностических приборов, из-за того, что позволила себе быть человеком там, где требовался холодный расчёт медика.
Автоматические системы мониторинга показывали неутешительную картину: постепенное падение всех показателей, несмотря на стабилизирующую терапию. Но было уже слишком поздно.
Она услышала шаги раньше, чем осознала. Как будто внутренний механизм распознавал его присутствие быстрее, чем слух. Пространство сжалось. Тишина в отсеке стала плотнее, злее. Как перед взрывом.
Дверь открылась беззвучно. Он вошёл — медленно, точно. На нём — боевая униформа, закатанная по локоть. Лицо вытянутое, бледное. Его глаза, как два куска чернёной стали, вонзились в неё сразу. Без вопроса. Без ожидания.
— Объясни, — голос как приговор. Без грома. Без угроз. Но от этого — в десять раз страшнее.
Эва выдавила:
— Я... выбрала критичную рану. Второй пациент... он был... — она сглотнула, чувствуя, как сжимается горло.
— Ты могла передать его другому врачу, — его голос стал тише. От этого — страшнее.
— Биосканер показывал стабильные показатели, — быстро, торопливо, словно от этого зависело всё, — пульс восемьдесят, сатурация девяносто один процент, давление в норме. Только уровень миоглобина был повышен, но я подумала, это из-за ушиба...
— Ты подумала? — его голос стал ледяным. — А должна была знать!
Он приблизился вплотную. Тень от него накрыла её почти физически. Эва невольно отступила, но врезалась в край стола.
— Ты обязана была провести полное сканирование! — его голос дрожал от ярости. — Скрытые повреждения внутренних органов, микроразрывы тканей — всё это можно было увидеть на томографе! Но ты предпочла действовать по наитию!
Она почувствовала, как сердце колотится так, что отдаёт в виски. Слёзы подступили, но она их не выдавала. Нельзя. Не при нём.
Он вскинул руку — и ударил.
Пощёчина обрушилась так внезапно, что Эва не успела ничего понять — только резкий, как удар молнии, свист воздуха у виска и жгучая боль, взрыв огня по коже. Голова резко дёрнулась в сторону, и на миг всё вокруг закружилось.
Щека горела, будто обожжённая пламенем, но ещё сильнее её поразила острая боль в губе — она почувствовала, как зубы прокусили внутреннюю сторону, и на язык неожиданно хлынула горячая, солёная кровь.
Она едва удержалась на ногах, балансируя на тонкой грани. Тело подрагивало, колени дрожали, но она не упала. Сердце колотилось в груди, горло пересохло, а кровь из раны медленно стекала по подбородку, оставляя тёмно-красные следы на коже.
— Ты подвела меня, — его голос стал жёстким, но лишённым эмоций. — За последний месяц ты спасла пятьдесят четыре из шестидесяти пациентов. Но знаешь что? Шестерых из этих шести ты могла спасти. Могла, но не спасла, потому что не довела диагностику до конца. Ты испугалась взять на себя ответственность.
Эва сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда.
— Я понимаю, — прошептала она. — Я подвела вас.
— С сегодняшнего дня ты не медик. Только санитар. Только наблюдатель. Ты получишь обратно моё доверие... если докажешь, что заслуживаешь его.
Эва опустила голову, чувствуя, как внутри всё разрывается от осознания собственной вины.
— Я подвела вас, — прошептала она. — Простите, Капрал.
— На фронте нет места извинениям, — его голос прозвучал как сталь. — Есть только результаты. И твои результаты... недостаточны.
И он ушёл, оставив её одну с чувством полного поражения.
Она стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри растёт пустота. Не от стыда за погибших пациентов, не от боли от пощёчины — от осознания того, что она подвела человека, которому клялась в верности. Человека, который дал ей второй шанс. Человека, которого она уважала больше всего на свете.
Она глубоко вдохнула, пытаясь отогнать образы, но вместо этого в груди лишь нарастало глухое, вязкое чувство пустоты. Всё здесь напоминало о нём. Даже привычный запах базы — смесь машинного масла, прожжённого металла и антисептиков — теперь отдавал чем-то безвозвратным.
Снаружи раздался тяжёлый маршевый шаг — новобранцы шли на утреннюю подготовку. Слышался короткий окрик инструктора, звон оружейных ремней, смех кого-то из слишком самоуверенных рекрутов. Они ещё не знали, как быстро этот смех может исчезнуть.
Эва знала.
Она провела ладонью по забинтованному боку. Рана почти зажила, но иногда резкая боль напоминала, как близко она была к тому, чтобы уже не проснуться. Медики говорили, что ей повезло: осколок прошёл в сантиметре от артерии. Повезло... Только вот Капралу не повезло совсем.
Она закрыла глаза, и перед внутренним взором вновь возник он — Капрал. Высокий, крепкий, с суровым взглядом, в котором всегда угадывалась какая-то тихая забота. Он никогда не позволял себе излишней мягкости, но знал, как подбодрить в нужный момент.
Помнила, как в первый же день службы он оттащил её в сторону после учений и сказал, что она слишком часто думает о том, как выжить, а не о том, как выполнить задачу. Тогда она злилась, но теперь понимала — он видел дальше, чем она.
Вспомнилось, как они стояли бок о бок в тесном коридоре медблока, когда штурмовая группа возвращалась с задания. Как он тихо бросил ей: «Смотри им в глаза, Эйвелин. Даже если они умирают — они должны видеть, что ты рядом». И она смотрела. И теперь знала, что это были его последние слова, которые останутся с ней навсегда.
Пальцы невольно коснулись холодного значка на форменной одежде — небольшого символа с эмблемой флота «Грифон», едва заметного, но значимого. Сердце сжалось. Этот символ был не просто украшением — он напоминал о том дне, когда её выбрали для одной из самых неожиданных ролей в жизни.
Воспоминание всплыло само собой: момент, когда её вызвали в штаб. Среди строгих лиц и холодных стен ей объявили, что теперь она — главный врач флота, подчиняющийся непосредственно Капралу.
Она стояла в полутёмном коридоре главного штаба флота «Грифон» — элитного подразделения под командованием Капрала. Узкие полосы холодного света от ламп выхватывали из темноты лица офицеров и врачей, собравшихся здесь в полном молчании. В воздухе витало напряжение, словно предчувствие грядущих перемен.
Эйвелин сжимала в руках портативный медицинский планшет, а сердце бешено колотилось, отбрасывая тревожные тени на внутреннюю поверхность груди. Почему именно её вызвали сюда? Она знала только одно: вызов из штаба флота не сулил ничего хорошего.
Девушка ловила себя на мысли, что хочет уйти, спрятаться где-то в глубинах корабля, но ноги не слушались — она стояла, словно прикованная к месту. Вокруг шептались, обсуждали что-то между собой, и с каждым вздохом внутри росла смесь сомнения и страха.
Её взгляд мельком коснулся узора на стене — линий, напоминающих стальные крылья, которые дали имя этому флоту. Внезапно коридор показался ей слишком холодным и чужим, как будто этот день навсегда изменит её жизнь.
Двери командного зала открылись с тихим скрипом, и вошёл Капрал. Его фигура воплощала железную волю и решимость. Он окинул взглядом всех присутствующих и остановился на ней. В его глазах было нечто большее, чем просто командование — уверенность в том, что именно она нужна флоту.
— Доктор Эйвелин, — его голос прозвучал тихо, но с силой, пробивающей тишину, — твоя работа на поле боя, твоя решимость спасать жизни под огнём врага — всё это не осталось незамеченным. В флоте «Грифон» нам нужен главный врач, который не просто лечит, а ведёт за собой. Мы считаем, что именно ты справишься с этой задачей.
Эти слова обрушились на неё как холодный поток. Она застыла, пытаясь понять, слышит ли она правильно. В её голове роились тысячи мыслей, словно пчёлы в улье, не давая ни секунды покоя.
— Главный врач флота «Грифон»... — прошептала она про себя, словно повторяя заклинание, пытаясь поверить в происходящее.
Сердце сжималось от непонимания и страха, но вместе с этим пробуждалось странное чувство ответственности, тяжёлое и острое, как лезвие ножа.
— Почему именно я? — снова спросила она себя, но ответа не находила. Всё казалось одновременно страшным и неизбежным.
Глаза Капрала не отпускали её, а собравшиеся офицеры и медики ждали, что она примет новую роль.
В этот миг Эйвелин поняла: этот вызов стал началом новой главы, в которой от неё потребуют гораздо больше, чем просто умения лечить.
Тяжесть воспоминаний сдавливала грудь, словно невидимая рука сжимала горло. Эва сидела в полутёмном отсеке, одинокая, сжимая в пальцах потухший окурок. На неё накатывали волны воспоминаний — лица, голоса, страх, боль, потери... Она пыталась дышать ровно, но внутри всё пылало и рвалось наружу.
Глаза слипались, в горле стоял ком, и наконец пришло долгожданное облегчение — тихие, но непрекращающиеся слёзы прорвались из-под век. Они текли, горячие и беспомощные, омывая её лицо, смывая ту силу, которую она так долго держала внутри.
Она не пыталась сдерживать слёзы — плакала, словно в этом была последняя защита от мира, который вырывал почву из-под ног.
С трудом поднявшись с пола, Эва, едва держась на ногах, направилась к единственному окну в отсеке. Её манили гул двигателя и монотонное мерцание приборов вдалеке. Стекло было холодным на ощупь, а за ним простиралась бесконечность космоса — тёмная, безмолвная бездна, уводящая взгляд далеко за пределы корабля и времени.
Девушка уставилась в это бескрайнее чёрное море звёзд и потухших огней, чувствуя, как холод проникает глубоко внутрь.
— Ненавижу тебя, — прошептала она дрожащим голосом, но слова рвались наружу. — Ты забрал у меня всё, что было дорого...
Тонкие пряди тёмных волос падали на лицо, укрывая словно щитом, скрывая слёзы и дрожь губ. Космос — этот безжалостный, бесконечный хаос — стал для неё символом утраты, пустоты, невозможности вернуть то, что ушло навсегда.
В этом холоде и безмолвии, казалось, даже звёзды забыли, что когда-то светили для неё.
Её голос прерывался, слёзы катились по щекам, мешая дышать.
— Почему? — прошептала она почти неслышно. — Почему ты не дал мне времени? Почему... ты не дал мне спасти тебя?
Она сглотнула, пытаясь проглотить ком в горле. Горячие слёзы застилали взгляд, горло сжималось, дыхание сбивалось.
— Ты говорил: «Если успеешь — спасёшь меня». А потом... — губы дрожали. — Ты врезался в «Змеевик». Ты пожертвовал собой по приказу. Ты забрал у меня шанс.
Она обхватила голову руками, пытаясь подавить рыдания, но они вырывались наружу — тяжёлые и горькие.
— Ты... ты обманул меня.
Вдалеке мерцала одинокая звезда. Она казалась такой же одинокой, как и Эва.
Девушка сжалась, позволяя боли и гневу вырваться наружу, а вместе с ними — тяжёлому чувству безысходности, которое почти парализовало её сердце.
И тут, словно нарушая эту ледяную тишину, раздался голос — спокойный, официальный, но чужой и раздражающий.