Загадка скорбящей статуи
В году 18** я возвращался поездом из Варшавы, где улаживал вопросы, связанные с поставкой льна тамошним фабрикантам и сулившие в самом скором времени неплохую выгоду. Легко догадаться, что я пребывал в радостном расположении духа и поэтому, когда на станции, близ крошечного польского городка N., в мое купе сел пожилой господин и сходу предложил угостить меня обедом, я сразу ответил согласием. Мы отправились в ресторан, и вскорости меж нами разгорелась оживленная беседа.
Сначала говорили о путешествиях, о Европе, о том, что из всех европейских городов Рим — самый красивый, и его надо увидеть последним, дабы потом не портить впечатление парижскими трущобами, лондонской сыростью и берлинской скукой, затем поспорили немного о политике и, наконец, за последней бутылкой вина посмаковали женские прелести, после чего благополучно вернулись в купе.
Близилась полночь. Мы наблюдали за огромной бледной луной, нависшей над черным силуэтом леса, думая каждый о своем. Внезапно за окном выросли руины костела, лежащие на невысоком холме: левый приход был полностью разрушен, правый же напоминал застывший камнепад. В неверном туманном свете башня с крестом казалось изогнутой, словно на сказочном полотне романтика-живописца. Мы долго молчали, завороженные мрачным и таинственным пейзажем. Наконец, мой новый знакомый, не глядя на меня, полупрошептал:
— Между прочим, я так и не признался вам в том, что привело меня сюда. Днем предмет моего интереса не вызвал бы у вас ничего, кроме ироничной улыбки. Другое дело — ночью, когда сумрак охватывает наше сознание и безобидные вещи выглядят неожиданно зловеще. Но спешу заверить, мой рассказ не является выдумкой или следствием растревоженного ума — все, что я видел и слышал, произошло на самом деле.
И он поведал мне историю о скорбящей статуе.
Недалеко от городка, что мы недавно проехали, расположено поместье, принадлежащее старинному знатному роду Мальцевич. Некогда оно славилось шумным торжествами и открытыми для всех желающих дверями, но сейчас пришло в едва ли не полное запустение. Около десяти лет назад там произошла страшная трагедия: без всяких видимых причин почила хозяйка дома — добрая женщина и первая красавица в округе. Что произошло с ней, никто не знает: еще вечером она радушно принимала гостей, а утром ее нашли в постели бездыханную с искривленным от страха лицом. На следующую после похорон ночь сторож, сидя в своей избушке, услышал странный звук, будто кто-то рыдает. Каково же было его удивление, вернее сказать, ужас, когда он обнаружил, что плачет... статуя Девы Марии, стоящая посреди кладбища. В испуге, не зная, молиться или бежать, сторож разбудил все поместье. Обитатели его, выйдя в сад и различив жуткие всхлипывания, тут же поспешили запереться в своих комнатах: они шептали молитвы, изредка поглядывая в окно и пытаясь забыть услышанную ими музыку скорби.
Примерно через месяц случилось новое несчастье: вслед за матерью, в мир иной, отошла младшая дочь, двенадцати лет от роду. И точно так же невозможно было определить истинную причину ее смерти, кроме предположения, что сердце бедняжки разорвалось от страха — так сильно было искаженно ее лицо. Девочку проводили в последний путь, и убитый горем отец долго еще не мог заставить себя выйти из семейного склепа. Какой жестокий удар приготовила ему судьба! Враз лишиться двух горячо любимых и близких человек и даже не знать, что стало тому виной! Едва не обезумевший, еле стоящий на ногах, он в полночь, наконец, отправился домой, но вдруг у ворот кладбища ему показалось, что он слышит глухое рыдание. Он бросился обратно в склеп, надеясь, что произошла ошибка, и ребенок его жив, однако замер в благоговейном страхе, когда приблизился к изваянию Девы Марии, ибо рыдала именно статуя.
Потом цепь загадочных кончин на время прервалась. Это связывают с приездом старшей дочери: она училась в английском медицинском колледже и возвратилась на родину, получив печальные известия. Около полугода округа жила спокойно; в поместье хоть и царила скорбь, но оставшиеся члены семьи поддерживали друг другу в беде. Пока между девушкой и ее братом не вспыхнула ссора (истоки ее не известны), и первая вновь уехала за границу. Не прошло и двух недель, как юноша представился. Внезапная смерть, необъяснимый разрыв сердца, плачущая статуя — история повторилась в мельчайших деталях.
— Далее мое повествование принимает совсем уж зловещий оборот, — продолжал пожилой господин, — в городке стали пропадать дети. Можете себе представить смятение горожан: живая статуя Девы Марии — чудо божие! Но почему это чудо несет гибель окружающим?
Отец слал письма своему единственному оставшемуся ребенку, моля его приехать и оградить невинных от этой эпидемии, и действительно: по неведомой причине, когда его дочь решила возвратиться домой, пропажи прекратились. Она словно принесла с собой защиту свыше, само ее присутствие стало противоядием от загадочной лихорадки. Потому, может не желая того, она, тем не менее, до сих пор обитает со своим стариком в поместье, жертвуя молодостью ради чужих людей.
Мой новый знакомый умолк, откинулся на спинку дивана и невидящими глазами смотрел на черный лес за окном.
— Вот только...
— Что только? — я чуть ли не вцепился в руку собеседника, желая немедленно узнать финал истории.
— Только статуя Девы Марии не прекратила скорбеть. Иногда, приблизительно в полночь, можно слышать ее глухие стоны.
— И вы сами были тому свидетелем?
— О, да! Мне тогда не спалось, и я вышел на балкон подышать свежим воздухом. Было холодно, стояла полная луна, а вы знаете, что в это время наше ухо более чувствительно ко внешним колебаниям, и вот мне показалось, что где-то заиграл рояль — словно кто-то легонько, едва касаясь, нажимает на клавиши, находясь при этом под землей. Я вернулся в комнату — звук затих, вышел на балкон — он появился. Тогда осторожно, дабы не разбудить хозяев, я выскользнул на улицу и отправился в сад. Дойдя до кладбища, я внезапно осознал, что слышу не игру на рояле, а плач, нежный, воздушный плач ангела. Я шел дальше и когда наткнулся на статую Девы Марии, то встал как вкопанный, будучи не в силах шевельнуться: первобытный страх перед сверхъестественным явлением и трепетное наслаждение божественной музыкой заворожили меня. Очнулся я только утром, когда солнце сменило луну, а прекрасная мелодия стихла. К сожалению, это был единственный случай, когда я мог лицезреть чудо своими глазами. В последующие ночи, сколько я ни ждал, статуя молчала, и я, наконец, простился с хозяевами поместья и уехал.
Рассказ этот заинтересовал меня чрезвычайно. С подросткового возраста я был неравнодушен ко всякого рода тайнам, и если бы не железная воля моего отца, обучившего меня всем премудростям торговли, я бы непременно стал поэтом, воспевающим нечисть. Но наравне с любопытством, мной владел здоровый скептицизм.
— Возможно, в тех местах свирепствовала эпидемия, которая выборочно заражала наиболее ослабленных, по тем или иным причинам, членов семьи. Нечто подобное было в 1839 году в одном из парижских предместий, где пурпурная лихорадка убила около полусотни женщин и не тронула ни одного мужчину. Что касается пропавших детей — они могли заблудиться в лесах, попасть в лапы зверю или же стать жертвой каких-нибудь омерзительных разбойников, а уже народная молва приписала это ожившей статуе.
— Как же вы объясните этот, по сути, главный феномен?
— С ним, конечно, сложнее. Имею смелость предположить, что виной тому является резонирующий ветер — он зачастую играет с нашим слухом, порождая веру в необычайное.
— Как знать, может у тайны и есть разумное объяснение, только я в этом не уверен: кто хоть раз услышит плачь Девы Марии, тот ни на секунду не усомнится в его неземном происхождении.
Трудно сказать, что именно нашло на меня тогда, что заставило сделать шаг с роковыми последствиями: может, чарующий пейзаж, может, алкогольные пары, а может и то и другое в совокупности с проснувшейся жаждой приключений. Как бы то ни было, я заключил с пожилым господином пари, что раскрою загадку скорбящей статуи. Затем мы пожелали друг другу спокойной ночи и отправились на боковую. Уже перед самым погружением в царство Морфея, я вдруг задался вопросом: что делал мой собеседник в том поместье? Ответ я получил следующим утром, когда он, перед выходом, вручил мне рекомендательное письмо, назвавшись близким другом семьи. На перроне мы тепло попрощались, и я вскочил в вагон в последний момент, когда поезд уже тронулся.
На несколько месяцев я позабыл о пари — по прибытии в столицу меня ожидало множество дел, от которых некуда было деваться: я работал от зари до зари, иной раз буквально забывая про сон. В определенный момент я понял, что начинаю выдыхаться и совершать безобидные (пока еще) просчеты. Чтобы не потянуть за собой остальных, я решил взять передышку, набраться сил и немного отвлечься от трудовой деятельности. Тогда-то я вспомнил про плачущую статую, подумав, что на сей раз может выйти не обычная поездка, а целое приключение, даже расследование, о каком я мечтал во младой юности. Вскорости я снова летел по железной дороге, предвкушая интереснейшее времяпрепровождение.
Выйдя на нужной станции, я поспешил в городскую гостиницу, надеясь достать там лошадей. Улицы встретили меня плотным молчанием, кирпичные двухэтажные домики казались вымершими, в центре, на площади, где возвышался костел, было также безлюдно, но хотя бы слышались церковные пения. Проплутав около часа по узким дорожкам из камня, я пересек темную арку и вышел к постоялому двору.
Внутри находилось множество народу, словно весь город собрался здесь: мужчины столпились в углу за одним из столов и о чем-то переговаривались, напротив, у камина, сидели женщины, одна из которых тихонько плакала. Я на ломаном польском извинился, позвал хозяина и, сказав ему о конечном пункт своего путешествия, спросил про лошадей. Его лицо цвета мела побледнело еще сильнее, и хотя было видно, что он меня понял, он коротко махнул рукой, показывая, что не может со мной общаться. После нескольких бесплодных попыток завязать беседу, я покинул гостиницу и направился в сторону больших лесистых холмов. Узнав от повстречавшегося мне на окраине извозчика (и наотрез оказавшегося меня подвезти), что я иду в верном направлении, я воспрянул духом и ускорил шаги.
Между тем, смеркалось. Стояла осень, и голые скрючившиеся стволы деревьев с длинными ветвями контрастно выделялись на фоне багрового заката. Лес становился гуще, подъем круче, и я уже порядком устал и замерз, когда внезапно обнаружил перед собой ряд обшарпанных ступенек. Поднявшись по ним, я еще некоторое время шел по тропинке, пока не достиг железных ржавых ворот. Примечательно, что несмотря на наличие последних, ограды не имелось, лишь полуобвалившиеся каменные столбы на равном друг от друга расстоянии. Обойдя ворота, я побрел к особняку — внушительному черно-серому зданию в форме буквы «П». Во внутреннем дворике находился круглый фонтан из бурого мрамора: на его дне в дождевой воде плавали желтые листья. Встав у двери, я еще раз осмотрел особняк — окна первого этажа были, по большей части, заколочены, окна второго — плотно задернуты шторами. Складывалось ощущение, будто дом закрыл глаза, чтобы никого не видеть и быть невидимым.
Я постучал и, довольно долго прождав ответа, постучал вновь, после чего прислушался: внутри царила словно бы нарочная тишина. За моей спиной каркнула ворона, я обернулся — черная птица, присев на лепной фонтанный цветок, откуда раньше поступали брызги, наблюдала за мной. Затем она подняла голову, посмотрела поверх меня и взлетела. Следя за ее полетом, я краем глаза заметил движение в окне, мне показалось, что одну из занавесок на втором этаже поспешно задернули. В этот момент дверь открылась, на пороге появилась женщина, примерно моих лет. Ее лицо выглядело крайне знакомым, в первую минуту я даже замешкался, вспоминая, не встречались ли мы когда-нибудь. В свою очередь, она не делала попыток сгладить мое смущение и всем своим видом давала понять, что не рада нежданному гостю. Я представился, сказал, будто нахожусь в городе проездом и потому решил заглянуть в дом, рекомендованный одним моим знакомым. Я достал данное пожилым господином письмо, но женщина не обратила на него ни малейшего внимания.
— У нас нет слуг, — заявила она, — нет никаких удобств. В гостинице вам будет куда комфортнее.
— О, я привык к лишениям и не стану обузой. Более всего мне требуется не столько кров и еда, сколько человеческое общение. Нет лучшего способа познакомиться с местностью, чем подружиться с ее обитателями. К сожалению, у хозяина гостиницы случилось большое несчастье, весь город собрался утешить его. Я побоялся им докучать.
После этих слов хозяйка насторожилась. Она хотела расспросить меня тут же, но потом посторонилась, пропуская внутрь. Впотьмах мы миновали прихожую и очутились в гостиной. Она указала на диван и приказала рассказать о произошедшем. Не успел я произнести двух слов, как послышались быстрые, приближающиеся шаги, под которыми оглушительно скрипел пол. Женщина бросилась по лестнице на второй этаж и скрылась в коридоре: шаги смолкли, уступив место неясным голосам. Воспользовавшись заминкой, я осмотрел помещение: палас, весь в дырах, сбивался под ногами, некогда богатая, а теперь почти истлевшая мебель была расставлена второпях безо всякого вкуса, на потрепанных зеленых обоях отчетливо выделялись темные квадраты — следы висевших здесь ранее полотен. Интерьер завершал начатую еще снаружи картину упадка и запустения.
Неожиданно раздался грохот захлопывающихся дверей. Женщина вернулась. На мой вопросительный взгляд она ответила:
— Мой отец. Он тяжело болен, а следить за ним, кроме меня, некому.
Мои догадки подтвердились: перед мной стояла пана Мальцевич. Она окинула рукой комнату.
— Теперь вы убедились, что живем мы крайне скромно.
— Я не гонюсь за блеском или пышностью. Меня интересует материи более тонкие.
Я вкратце поведал ей о встрече в поезде и о своем желании лицезреть статую Девы Марии.
— Ах, это... Неужели вы из тех суеверных людей, что готовы всю жизнь положить на поиск хоть сколько-нибудь необычных вещиц? Впрочем, если это поможет удовлетворить вашу страсть, а главное — убедить в несостоятельности ваших предположений, я устрою вам маленькую прогулку.
Мы вышли на улицу, и пана Мальцевич по еле видной тропинке повела меня на задний двор. Мрачные стены особняка нависали над нами, и вкупе с затянутым серыми тучами небом, это создавало гнетущее впечатление. Впрочем, пана шла быстро, и вскоре перед нами выросла кладбищенская ограда. По дорожке, словно обрамленной невысокими надгробиями, мы достигли перекрестка, где в центре круглой площадки стояла на коленях женская фигура, сложив перед лицом руки в мольбе. Ее голова была слегка наклонена, глаза слепо смотрели вверх. За спиной статуи, на некотором отдалении, высился склеп со скорбными ангелочками у входа.
— Десятки таких кладбищ разбросаны по всей Польше, но отчего-то народная молва выбрала для своих сплетен именно наше, — произнесла пана Мальцевич.
Внезапно поблизости раздался хруст веток, и пана мгновенно изменилась в голосе.
— Продолжайте делать вид, что мы говорим о незначительном. Ни в коем случае не выказывайте удивления — он следит за нами.
— Кто — он? — я едва смог удержаться от желания тут же обернуться.
— Вы должны бежать. Ни в коем случае не оставайтесь в поместье на ночь.
— Вы пытаетесь напугать меня, но я не пойму для чего.
— И не надо понимать, просто уходите.
— Если мне угрожает какой-то субъект, то в той же степени он может угрожать и вам, а я не позволю себе бросить женщину в беде.
— Глупец, — прошипела она. — По крайней мере, будьте настороже, иначе это может плачевно для вас кончиться.
Пана пошла прочь с кладбища. Я побрел следом, думая о ее словах, от которых кровь хлынула мне в голову. Опасение наравне с возбуждением владели мной. Пана Мальцевич была весьма прелестным, с точки зрения облика, созданием, и мысль о том, что я могу выступить в роли ее защитника, тешила мое тщеславие. К тому же, показав себя с лучшей стороны, я мог бы надеяться на ее благосклонность, которая, в свою очередь, могла бы вылиться в нечто большее, а так как пана была единственной наследницей старика, то...
Я уже говорил, что во мне одинаково уживались душа поэта и торговца, так что решение остаться и сразиться с неведомым противников было, как я полагал, единственно правильным. О, как я ошибался!
Возвратившись в дом, хозяйка отвела меня в спальню, находившуюся в конце коридора второго этажа, и холодно пожелала спокойной ночи. Желтый огонек свечи, мерцая, выдавал в ее глазах страх и тоску. Едва я успел ответить ей, она тут же скрылась в одной из комнат, и мне ничего не оставалось, как ознакомиться со своими покоями.
Это была довольно тесная клетушка с роскошной, хотя и старой кроватью, говорившей о том, что прежде здесь обитало существо женского пола. Никаких картин и украшений от нее осталось, и единственное, за что цеплялся взгляд в этом полупустом помещений, был большой шкаф, стоявший явно не на своем месте: вплотную к смежной стене, не по центру, но и не доходя до стены боковой. Он словно закрывал какую-то прореху или дыру в обоях. Впрочем, подумал я, поместье в прямом смысле умирает, и вряд ли надо обращать внимания на такие мелочи.
Памятуя о нависшей угрозе, я, не раздеваясь, сел на кровать и решил разработать тактику возможного боя; затем, сам того не заметив, прилег, и это было главной моей ошибкой. Долгая поездка, свежий воздух и теплая постель после вечерней прогулки сделали свое дело: я крепко заснул.
Очнулся я скорее по наитию, чем от шума. Мне снилось, что я бегу по бесконечно длинному городу, спасаясь от преследующей меня по пятам некоей тени. Когда я открыл глаза, то и в самом деле увидел тень, вернее, силуэт, наклонившийся надо мной. В первое мгновение, я посчитал это сном и с любопытством наблюдал, как силуэт отступает, растворяясь в темном углу. Внезапно меня осенило: я не сплю. Мгновенно вскочив, я исследовал всю комнатушку, ища ночного гостя, однако безрезультатно — он как сквозь землю провалился. Кто-то тихо постучал в дверь. Я бросился открывать, но она оказалась заперта снаружи.
— Не шумите, — я узнал голос паны Мальцевич, — он закрыл вас, а я не знаю где ключ. Сейчас его нет поблизости, и вы должны во что бы то ни было бежать, но прежде, — она просунула в щель между дверью и полом конверт, — возьмите это и покажите остальным: здесь кроется разгадка тайны. Я знаю, что эта разгадка погубит меня, но больше у меня нет сил скрываться. Прощайте.
Панна быстро ушла, я же, будто затравленный зверь, начал искать выход. Ведь скрылся же как-то проникший сюда злоумышленник! Может, окно? Но оно было заколочено. Потайной лаз? Но чем его замаскировали, если ни картин, ни ковров не имелось? Разве что... Я посмотрел на странно расположенный шкаф. С большой осторожностью, стараясь не шуметь, я приблизился к нему и открыл дверцы, которые даже не заскрипели, что казалось удивительным для старой заброшенной мебели. Внутри было пусто. Я протянул руку и легонько постучал по задней стенке: полый звук! По ту сторону явно что-то находилось.
Я принялся ощупывать стенку, и вскоре мои пальцы обнаружили маленькое углубление в левом нижнем углу и потянули за него. Потайной ход отворился, и взору моему предстала каморка еще меньшая, чем спальня, захламленная, однако, десятками полотен, что висели некогда по всему дому, а теперь по какой-то причине пылились здесь. На комоде стояла свеча, коей я не преминул тут же воспользоваться. Я двинулся по узкому проходу, то и дело спотыкаясь о коробки и ящики. Дойдя до двери, я обратил внимание на стоящую подле большую акварель, выполненную в живописных светлых тонах.
То был портрет семьи Мальцевич. В просторном зале, около камина, расположились во всем своем великолепии пять человек: пана, которая я сразу же узнал, хоть здесь она была куда моложе, ее брат, высокий бледный юноша, мать, чудесной красоты златоволосая женщина, держащая за руку девочку-подростка, и, в самом центре, глава семейства, пан Мальцевич.
От внезапной дрожи я чуть не уронил свечу: им оказался тот самый пожилой господин, которого я встретил в поезде! Значит, все это, его разговоры, любезность, подначивания было ловушкой, способом заманить меня в его логово!
Ни секундой дольше не желая оставаться в сем проклятом поместье, я поспешил наружу. Миновал коридор, поминутно озираясь, спустился по лестнице, проклиная гул собственных шагов, пробежал гостиную на первом этаже и, наконец, очутился на улице. Не зная, какую роль играла в этом зловещем спектакле пана Мальцевич, я некоторое время переминался с ноги на ногу, размышляя, грозит ли ей опасность или же она заодно с отцом. Вдруг мне почудилось, что я слышу пианино: будто кто-то едва-едва нажимает на клавиши. Неужели кто-то музицирует ночью, в такой глуши? Пройдя немного по тропинке, я догадался: я слышу не пианино, а чей-то глухой плач. Сомнений не оставалось, пана в беде!
Я обогнул особняк и помчался в сторону кладбища. Луна, выглянув из-за серых туч, отчетливо осветила металлические прутья ограды и ворот. Я пронесся вдоль могил и надгробий и остановился, только когда приблизился к статуе Девы Марии. Внезапно рыдания утихли. Я покружил немного по кладбищу, навострив уши, точно охотничья собака, и вдруг увидел, как отворился вход в склеп и нечто вышло оттуда. Черная фигура миновала скорбящих ангелочков и направилась прямо ко мне. В этот же момент за моей спиной статуя издала жуткий загробный стон. От ужаса у меня подкосились ноги, потемнело в глазах, и я потерял сознание.
Когда я очнулся, первым моим порывом было вскочить и бежать, однако мои члены оказались недвижны: я буквально не мог пошевелить пальцем и потому не сразу понял, что нахожусь не на улице, а в уютной солнечной комнатке. Незнакомая женщина, сидевшая рядом, подошла и принялась меня утешать. Я пытался вымолвить хоть слово, но и этого не получалось. Тогда из моей груди вырвался стон, и слезы потекли из глаз. Женщина еще долго что-то говорила, едва ли не убаюкивая меня как грудного младенца, пока я опять не заснул.
Ближайшие два месяца я провел в гостинице, где под присмотром местного врача учился заново управлять своим парализованным телом, которое медленно приходило в себя после ночного кошмара. Что случилось тогда со мной, я узнал лишь в самый последний момент, когда уже мог ходить и шевелить правой рукой (левая навсегда осталась мертвым придатком). Хозяин гостиницы в несколько вечеров рассказал о произошедшем.
По его словам, горожане уже давно подозревали обитателей поместье в похищении детей, и когда, перед самым моим приездом, пропала дочь хозяина, мужчины приняли решение о штурме особняка. В доме, в одной из комнат, больше походящей на лабораторию, они нашли меня, лежащего на кушетке, в другой — пану Мальцевич: она покончила с собой, повесившись на креплении для картины. Затем мужчины ринулись на кладбище, и возле статуи схватили молящегося пана. Тут же они хотели допросить пленника, однако не смогли добиться от него вразумительных ответов: пан Мальцевич оказался сумасшедшим. Он твердил только что-то про волю и чудо божие. Лишь благодаря письму, переданному мне его дочерью, стали ясны причины столь ужасных злодеяний. Хозяин прочел его мне, и теперь я привожу содержание практически дословно.
«Дорогая моя, обожаемая! Свершилось: первый шаг на пути к нашему благополучию пройден. Мне удалось по присланной тобою формуле сделать необходимый раствор, который, позднее, когда мы с твоею матушкой пили чай на балконе, я незаметно добавил в ее чашку. Результат был потрясающим: следующим утром она выглядела точь-в-точь как мертвец! Ночью, после похорон, на которых мне пришлось нелегко, ибо я должен был строить скорбную мину, тогда как все мои мысли были только о тебе, я незаметно проник в склеп, вытащил тело и спрятал его в нише под статуей.
Ах, помнишь, когда ты была еще совсем малышкой, и мы играли в саду прятки, ты убежала в склеп и нашла тот потайной ход? Как я был напуган, когда Дева Мари внезапно засмеялась за моей спиной! Далеко не сразу я понял, что это была ты, а когда нашел тебя... ты помнишь? Тогда ты подарила мне своей первый поцелуй: не нежный поцелуй дочери, а настоящий, страстный поцелуй маленькой любовницы... Но я отвлекся: когда твоя мать очнулась после летаргического сна и принялась мычать, зовя на помощь, это перепугало все поместье! Все боялись даже посмотреть в сторону статуи!
Странно, я совсем не испытываю мук совести: моя любовь к тебе затмевает все прочие чувства, кажущиеся мне ненастоящими, низкими, совершенно ненужными.
Однако рано праздновать победу: теперь на очереди твои сестра и брат. Мы сделаем, как планировали: после погребения сестры, ты вернешься домой, и смерти на время прекратятся. Затем ты по какой-либо причине рассоришься с братом и уедешь, а он вскоре отправится на небеса. Таким образом, будет казаться, что ты отводишь кару небесную, что ты противоядие от неведомой доселе лихорадки, и мы сможем спокойно зажить с тобой вдвоем, только ты и я. Никто не будет боле нам мешать. Горячо любящий тебя отец».