Разочарование
Я старался наступать на скрипучие половицы старого паркета в такт с храпом Якова. Никогда не знал, чего от него ожидать. Он никогда не раскрывал свои намерений, что я и перенял у него. Не пустив ни малейшего намёка на свой план, я уже ночью начал действовать. Спрыгнув с окна, я мягко приземлился на ноги, замял следы на влажной весенней земле. За пазухой у меня лежал маленький топорик и верный нож. Люблю ночь. Здесь я как родной, могу делать всё, что угодно.
Из груды ржавых инструментов я аккуратно выудил лопату; сделал тихо, но засадил себе занозу. Мне удалось уйти никем не замеченным. Бесшумно ступая по мокрой траве, я, словно тень, вступил на землю свежей могилы.
Крест совсем новый, хотя уже через год он покосится, а через десяток другой вся память, воспоминания исчезнут: могила порастёт травой, а крест единственный будет скорбно склоняться над истлевшем телом. И таких целое кладбище. Целое поле гниюищих костей, которые в прошлом были людьми и ходили по этой земле. Средь покосившихся крестов, утопающих во влажной земле, я чувствовал себя непрошенным гостем. Я опустил взгляд на свежую могилу, чей покой я потревожил.
Земля поддавалась легко, что откопал я довольно быстро, затем всковырнул топориком криво забитые гвозди из досок и поднял крышку гроба. Пришлось встать прямо на её бёдра. Я хотел опереться ногами о стенки гроба, но они попросту разъезжались в стороны, и я чуть не клюнул носом в гроб, слившись с трупом в поцелуе. Она исхудала: лицо стало будто старческим, улыбка оплыла, скулы стали острее, а глазницы впалыми. Она не улыбалась и никогда уже не улыбнётся никому, а раньше улыбалась всем, потому что у неё доброе сердце. Я сжал в руке топорик и замахнулся. Глухой удар. Хруст рёбер. Я зажмурился. Мне показалось это настолько громким, будто хруст отозвался эхом в сырой могиле, что я разбудил всё село. Сейчас соберутся на этот оглужающий звон металла о плоть и точно сожгут меня. Я открыл глаза и выдохнул — боялся, что не рассчитаю удар и испорчу самое главное. Чтобы достать, пришлось повозиться — ударить ещё пару раз, чтобы убрать мешающие кусочки хрупких костей. Я присел на корточки, стараясь не смотреть покойнице в лицо, и засунул руку в мокрое и ледяное...даже не знаю, как назвать. Нащупав нужное, я с силой потянул и с противным звуком вынул. Меня чуть не вырвало. Не хотелось ей блевануть на лицо — и так испортил сарафан, сделав на груди полное месиво.
Сердце. Оно лежало у меня в ладоне. Бледное, холодное, склизкое и противное. Я чуть не заплакал. И где оно доброе? Если это доброе, то какое злое? А у меня какое? И есть ли оно вообще? Я приложил руку к своей груди, оставив на рубахе след земли и грязи.
— Мы теперь похожи, — прошептал я и зажмурился. Настолько громким казался шёпот в могиле. Казалось, от шума у меня лопнет голова, вытекут глаза и польётся кровь из ушей.
Под ладонью ничего не билось, как и у неё теперь. Я вздохнул, смирившись с тем, что откровенно ничего не понимаю и не смыслю. Мне грустно, ведь я всадил себе занозу, измазался, взмок как лошадь, разрыл могилу и так ничего не понял. Я положил сердце обратно, настолько аккуратно, насколько смог. Я считаю, что люди умирают, когда их окончательно забывают, когда память, хоть малейшего напоминание о них стирается вместе с надписями на надгробии. Обидно. Меня не сказать не помнят — меня попросту не знают, что если я умру, то меня забудут как страшный сон, но проблема в том, что я не умру.
Она не улыбается. Я взял нож и разрезал щёки от уголков губ. Так стало ещё хуже, но зато она улыбается. Пускай хоть такая улыбка скрасит этот убогий и последний приют.
Я зарыл могилу. По лбу стекал пот, меня тошнило, а тело сковала слабость в мышцах и простая усталость. Виски вскипели от напряжения. Было забавно, если б меня заметил за этим делом тот-же Яков. Закопает рядом — или начнёт нести проповедь про огненную гиену? А поп? Он меня пронзит осиновым колом или заорёт, или пробьёт мне череп своим серебряным крестом? Хочется верить, что он что-нибудь удумает интересное, не хочу умереть обыденно: должно же в моей жизни произойти хоть что-то стоящее.
— А какого хера ты тут творишь? — от знакомого и привычного голоса я чуть не рухнул в могилу, сердце забилось где-то в гореле, воздух застял в груди, по телу прокатились ледяные мурашки. Готов поклястся, что в тот момент я готов был хоть сам лечь рядом, хоть прямо к ней в гроб. Я оглянулся по сторонам. Никого. Вот так иллюзия, привиделось, называется. У меня слишком хорошее воображение, мать его.
***
Вернулся в постель я уже под утро. Я скинул с себя одежду, запинав её под кровать, и зарылся в одеяло. Всё тело трясло в ознобе как в лихорадке. Пол ночи рылся в чужой могиле, а потом отмывался в ледяной воде от всей этой дряни, что не чувствовал пальцев. И какого хера ради я пёрся туда? Нет худшего наказания любопытства в сочетании со слабоумием. Шила в жопе. Вечно мне живётся скучно.
Когда ко мне зашла няня, я глубже зарылся в одеяло, спал-то я в верхней одежде. Старушка пыталась стянуть с меня одеяло, угрожая тем, что позовёт Якова, а я же отчаянно сопротивлялся, аргументируя своё поведение тем, что плохо себя чувствую. Вид у меня был действительно настолько херовый, что нянюшка поверила. Мне жалко эту старушку. Почему — не знаю.