Душевные муки
От автора:
Прошу извинить за возможные опечатки и ошибки. Пишу в ночи ради достижения сроков. Впоследствии буду исправлять все недочёты и свойственные мне промахи.
Смерть. Это слово уже настолько приелось, что вызывает лишь горечь, нежели скорбный трагизм, что описывается в книгах. В селе регулярно умирают младенцы от хвори, мужики по несчастью, бабы при родах или по глупости. Эти смерти вызывают горечь и скорбь на душе, но от того ничего не меняется, и люди продолжают жить дальше как и прежде. Но тут умирает не какой-то мужик, а сам помещик. Это событие в корень перевернёт весь быт каждого крестьянина. Во-первых, умирает хозяин земель, мол, куда ж мы без батюшки? Во-вторых, каков будет следующий барин — неизвестно. Люди не равны. Их жизни неравноценны. Важность твоей жизни и её потери равна тому, сколько жизней зависит от твоей воли и одного твоего наличия. Верно лишь одно, и это есть истина, — люди равны лишь перед смертью. В гроб не заберёшь с собой ни денег, ни связей, ни нажитых богатств.
Деда отпели и похоронили. Новый барин (язык не поворачивается назвать его отцом) Успел застать деда ещё живым и выслушать его последнее слово. Я оставался, как обычно, в стороне. Тихо, молча наблюдал. С помещиком мы встретились в коридоре. Он был разодет по последней моде. Красавец с аристократическими чертами лица, голубыми глазами и густой шевелюрой. Мы замерли, уставившись друг на друга. Я смотрел в его красивое, благородное лицо. Он смотрел на меня с презрением, будто хотел проклянуть, а может уже это делал мысленно.
— Нынче покойный бытюшка перед смертью велел распорядиться о тебе. — Медленно и чинно сказал он. Я молча внимал.
— Уж не знаю, с кем сношалась твоя мать, но буду честен и перед тобой, и перед собой: сыном ты мне никогда не будешь, увы. Сиди тихо, тогда от голода не умрёшь точно.
Он говорил это спокойно, с присущей дворянину гордостью, но я чувствовал его страх. Он так и не взглянул мне ни разу в глаза, только на переносицу. Я усмехнулся, что его не на шутку возмутило.
— И откуда ты такой взялся? Наглец.
— Может и так, — не стал спорить я, — может ты и умён, и в хозяйстве смыслешь, да только это тебе не поможет. Держался бы ты лучше подальше от леса.
У него от возмущения аж застряли слова в горле. Я молча развернулся и ушёл. Язык без костей. Легко меня рассмешить: достаточно кому-то облажаться или смешно упасть. Ситуация накалялась. Я об этом подумал, пока Яков остервенело драл с меня кожу розгами. Между ударами я думал о своём будущем. А на кой чёрт мне это поместье? Раз уж Хромой меня всему обучил, то пойду я по его стопам, продолжу дело. Буду резать нечисть, материть всех попьяне, рыскать по оврагам в поисках пропавших. Яков разодрал спину в мясо. Такого не было никогда.
— Я вот диву даюсь, что ж ты дурень-то такой? С твоим паршивым характером долго не проживёшь, — он присел на корточки, заглядывая мне в лицо, — запомни, выживают только сильные, а слабые только если будут нужны сильным. Ты находишься в самом херовом положении, я так тебе скажу, и всё больше втаптываешь его глубже в говно. Ну хоть бы не льстил, так просто молчал бы. Нет, надо же гордость свою паршивую проявить!
Хромой сплюнул. Он недавно простыл, говорить ему было тяжко из-за хрипа, но на отчитывание меня за проступки сил он не жалел. Чёлка прилипла к мокрому лбу. Спина болела.
— Я не собираюсь в ножки кланяться тем, кто слабее, тем, кто недостоин и не сделал ничего путного.
На мои слова Яков аж почернел. Его кулаки сжались так, что под кожей проступили вены, жилы напряглись, словно хотели задушить меня. Я встал как ни в чём не бывало, будто меня вовсе и не били считанные минуты назад. Хромой мне с размаху двинул в челюсть своей тяжёлой рукой. Обычно он бил не больно, а тяжело, без всякой обиды, гнева, скорей с жалостью. А тут совсем не так. В этот раз он ударил остервенело, с замахом со всего плеча — так он обычно пробивал сгнившие бошки упырей, которых терпеть не мог. Не знал, что он ещё так умеет.
Больно. Но я лишь пошатнулся, оставшись с каменным лицом. Молча и спокойно продолжал смотреть ему в глаза, которые так и пылали осознанием потери контроля и власти. Но Хромой взял себя в руки. Осмотрел меня презрительно, но во взгляде читалось что-то кроме одного гнилого равнодушия. Либо у меня глюки после удара.
— Вырос, — сухо добавил он, — плечи окрепли — эт хорошо. Хоть не так дохло выглядишь. Рожей особо не вышел, но хоть на человека похож стал, а то как псина сутулая был.
Он жалел меня, возможно. Или о чём-то сожалел. Во всяком случае, его точно что-то пугало, тревожило и навевало печаль.
***
Каждый раз, когда я показывал свою сообразительность и смекалку — Хромой одобрительно кивал. Но когда моё решение шло в рознь его, то он хмурился. Я же та ещё тварь, хрен я что-либо сделаю так. Если моё решение было объективно правильнее и лучше, то я готов был его отстаивать, и чем я становился старше, тем твёрже стоял на своём, доказывая и аргументируя своё решение или выбор. Это бесило всех. Люди в гневе на самом деле смешны. Именно в таком состоянии они выдадут всё, что думают, что держали в секрете, всю правду, а порой даже и свои планы. Кроме того, могут натворить таких дел, что потом сами будут расхлёбывать. Поэтому я никогда не злюсь и вообще стараюсь держаться подальше от подобного, хотя чего я выёживаюсь? Я просто многое не умею: плакать, искренне смеяться, злиться...Единственное чувство — тошнота. Постоянно тошнит. Ну хоть что-то человеческое во мне есть и уже хорошо.
Знахарка на меня не по-доброму смотрит. Угощает иногда своей стряпнёй от которой меня потом тошнит. Я молча глотал, старался не открывать рот и не наклоняться; молча боагодарил и уходил в ближайшие кусты. Но в этот раз я вежливо отказался от изысканной похлёбке, за что словил злой взгляд. Именно злой. Яков, хоть и скотина, но смотрит не так. Нет в глазах той тихой злобы и страха. Знахарка стала чуть ли не вливать мне в глотку эту бурду, что в край отбило мне всякое желание в трапезе.
Я дёрнулся, опрокинул стол и выбежал из избы, снеся с ног попа. С ним мы успели чуть ли не подраться. За очередное оскорбление в мою сторону, я не пожалел сил и времени разбить ему лицо. После того случая поп меня невзлюбил ещё больше. Между нами была пропасть взаимной, неисчерпаемой ненависти и презрения. Вместе с ним я презирал чуть ли не всю церковь, религию. Но стоит отдать ему должное, высказывать всё мне в лицо он небоится. Так смело и самоотверженно обличает меня в грехах, напоминая о моей тёмной сущности. Ближе трёх шагов он ко мне не подходит — всё же что-то в башке осталось. Остальное может лишь Яков. Лишь у него хватает силы и наглости.
Нас с попом всё же разняли с криками и кулаками. Сначала меня здорово отсчитал Яков, а затем повели к "отцу," который тоже приберёг словечко для описания моего паршивого характера. Меня отчитали. Хромой за то, что плохо бил, а помещик за сам факт совершения драки, упрекая меня в недостойном поведении, что нет у меня ни чести, ни дворянского достоинства и проч.
Такие выходки не оставляли в покое даже мою тёмную душу. Объективно, ничего плохого и ужасного я не совершал: не убивал, даже когда очень хотелось, не крал, врал, а просто молчал. А умалчивание правды равноценно лжи? Во всяком случае, после каждого своего проступка, я начинал карать самого себя. Ни одна порка Хромого не сравниться с этим самобичеванием души, которое порой без всякой объективной причины устраивал я себе сам. Ненависть и презрение к своему естеству порождало неисчерпаемые страдания и боль, которую было нечем заглушить или унять. Сдерживая крик, я жевал подушку, царапал себе лицо и плечи, докучал сам себя проповедями. Утром я тёр глаза, будто только что проснулся, хотя не спал неделями, а то и больше. Вставал я с чувством пустоты и усталости от собственных мыслей и укоров.
Причём пока меня докучали замечаниями и руганью, я не испытывал не то что бы угрызения или стыда, а даже малейшего сожаления о сотворённом. Такие лекции не производили на меня никакого впечатления по сравнению с душевным самотерзанием.
Кажется, я умер, но такое немыслимо. Ведь невозможно умереть, не родившись. Порой хочется ощутить смерть на себе, но хорошо бы знать ещё что это за херь такая. Костлявая старуха с косой? Проход меж землёй и небом? Сон? Суд над грешной душой? Или всеокутывающая тьмя, неимеющая ни времени, ни пространства?