УТРО
Сидя в промокшей от старой мочи кровати, где влажная ткань слиплась в комки и липко прилипла к коже бёдер, паха, поясницы, я чувствовал, как некая дрожащая масса — не страх, не болезнь, а именно масса — поднимается от почек вверх по сосудам, как по грязным канализационным трубам, и разворачивается в груди фейерверком микроскопических кристаллов, словно кто-то заморозил в морозильнике слёзы, а потом эти осколки распилил по диагонали и сыпал в вены — и они, как злобные рыбьи зубы, прокручивались внутри, раздирая стенки на влажные ленточки, оставляя следы из обжигающего холода и скребущего писка, похожего на голос термитов, которых я однажды видел в гнилой мебели, когда её раздавили каблуком.Каждый вдох превращался в сложную операцию: с одной стороны, лёгкие втягивали в себя воздух, острый, как прокисший уксус с железной ржавчиной, а с другой — в этом воздухе уже ползали невидимые личинки, тёплые и довольные, как будто я кормил их собственной плоти, и они, извиваясь, щекотали изнутри, оставляя зуд в трахее и бронхах, словно кто-то внутрь вставил венозный катетер, но без наркоза и цели. И когда я закрывал глаза, в темноте возникала чёткая, как выжженная, схема — схема всего тела: капилляры, вены, артерии, лимфа, кишки, сфинктеры, соединения, будто снятая со стены патологоанатомического театра, где не учат, а пируют на разложении.Моей кровью текли не молекулы, не жидкость, не что-то одушевлённое или символическое — по телу носились льдинки, острые, наглые, колкие, как стеклянные гвозди, и каждая из них знала, куда именно воткнуться, как именно вызвать спазм, как именно сделать мне больно, не так, чтобы закричал, а так, чтобы вздрогнул, и захотел выдрать себя изнутри, пальцами нащупать селезёнку и раздавить её, как тухлый финик, прямо в кулаке.А в самом сердце — ком. Не образ. Не чувство. Ком, настоящая сгустившаяся масса, как недожаренная печень, покрытая белыми нитями плесени, скользящая по сосудам с пафосом и жаждой власти. И она ехала, как жирная свинья, на спине у моих кристаллов, и я чувствовал, как эта туша, разжиревшая на тухлятине, стекает в желудок и поджидает их, моих хрупких носителей боли, чтобы облить их своей желчью, облепить слизью, облить молчаливой ненавистью и утащить в нижние кишки, где уже гудела тьма, и спазмы, и дрожь, и холод, и страх, и ещё что-то, чему нет названия, но что грызло меня, как медленный канцер с руками.Я лежал. Молча. Смотрел в сторону окна — одно стекло не прикрыто, остальное завешано грязным материалом, воняющим кошачьим дыханием и затхлостью пота, и за окном я искал жизнь, искал доказательство того, что кто-то ходит, дышит, ржёт, торгуется, умирает, но улица молчала, как немой обрезанный язык, который лежит на ладони и шевелится, но слов не выдаёт.И тогда пришло оно — вечное, липкое, простуженное ощущение того, что всё уже произошло. Что тело моё — это мокрая тряпка, насквозь пропитанная не слезами, не болью, а чем-то более мёртвым, как слизь с глаз гниющей рыбы. Слабость не приходила. Она жила. Она обитала во мне, как собственное божество, из плоти, кишащей опарышами, из сегментов червей, выползших не из земли, а из ануса моего отца, во время запоя, в момент, когда он раздавил себя в сортире, а потом вернулся с запахом желчи на губах.И эти черви шевелились. Да, я видел. Они плавали в луже на полу. Криво. Медленно. Один уже разорвался, оставив кожицу, как сосиски после микроволновки. И все они двигались — и сегменты, и части, и влажные пульсации этого проклятого бога — с тем же ритмом, с каким билось моё сердце. Их шевеление синхронизировалось с моим телом. Они были частью меня. И я знал: это не болезнь. Это начало нового.