Глава пятая. финал.
Меня одолевает страх. Я уже давно потерял счёт времени, И брожу по этому миру уже невесть сколько. Я мечтаю о покое. Смерть – единственный выход отсюда, и он уже не кажется таким ужасным. Кожа по всему телу загрубела, покрылась какими-то странными, зудящими пятнами. Но зудела не кожа в тех местах – зудели кости. Я изодрал ноги в кровь, пытаясь унять зуд всего на секунду, но лишь сам доставил себе мучения. Это место не даёт мне палачей –оно превращает меня в собственного палача. Мне больно, но не до смерти. Страшно, но не до паралича. Я вновь теряю сознание.
Палач прибыл.
Я открываю глаза. Я лежу в воде, но моё тело касается дна. Я гляжу в неба, но неба более нет. Вместо него – потолок. Грязный, покрытый мхом, но он защищает меня от пристального взора небес. Скосив глаза чуть ниже, я вижу фигуру. Я не могу узреть её полностью, но фигура огромна – она вздымается почти до потолка, и тянется вдоль коридора. Оно смотрит на меня не мигая. Его лицо – фарфоровая маска. В разрезах для глаз едва белеют слепые, затянутые плёнкой глаза. По массивному подбородку, не способному уместится за, вероятно, женской маской, стекает слюна. Слюна текла по слабому подбородку бабушки, ещё неделю назад мечтавшей увидеть море первый раз в жизни. Он не увидит меня, она не увидит море. Фигура слегка наклоняется ко мне – на его шее пульсируют артерии, гоняющие гнилую кровь по мёртвому, но движущемуся телу. Фигура отпрянула, почувствовав мои движения. Шаг назад – грузный всплеск. Ещё шаг – волны идут по воде, заполнившей коридор. Фигура заходит в тень – шаги всё глуше. Всплески – всё тише. Он ушёл.
Я медленно встаю. Воздух пропитан смрадом скотомогильника, будто сам бетон начал гнить, превращаясь в дрожащее желе. Глаза привыкают к темноте – я всё яснее вижу окружение, и всё больше ужасаюсь здешней обстановке. Вода, как я думал, оказалась смесью желчи, пота, растопленного жира и гнилой крови. В этой жиже будто что-то плавало, но разглядеть нельзя, чему я могу быть лишь рад. Я гребу эту жижу ногами, двигаясь в противоположную от фигуры сторону. Натыкаюсь на поворот, после – на спуск. Стараюсь двигаться вдоль стены, пытаюсь не сходить в переходы – катакомбы убивают человека миллионом развилок, посему я предпочту не встретить ни одной. Очередной угол – я двигаюсь направо. Здесь тупик. Руками шарю по стене – рука попадает в проём. Я чувствую ветер. Тёплый, как в майские дни. Рука нащупала какой-то стебелёк, совсем травинку. Тяну на себя – стебель остаётся в руках. Я подношу его к лицу – пахнет всё тем же тёплым ветром. Так пахнут цветы, которые любила мама. Любила она их и после смерти, и я каждое воскресенье носил их ей. Сначала домой, потом – на могилу. Мама их любила. Любила так же, как и меня. А я не успел ей подарить их столько, сколько нужно...
Вся планета была покрыта пылью. В маленькое отверстие в стене прорывался мягкий свет люминесцентной лампы. Планета застыла, когда была готова стать ярче. Я поднёс цветок к отверстию. Ещё не успевший полностью зацвести, розоватый бутончик окрасился в лиловый. Так цветёт он в первых числах июня. Ветер майский – значит он больше никогда не зацветёт. Я не увижу лилового цветения. Его не застанет моя мама. Его не увидит ни бомж, ни дедушка, ни та фигура. Больше никто его не увидит. Всплески воды за спиной стали всё ближе. Моё время ушло, едва успев начаться. Я не успел зацвести, не налился лиловым, не дотянулся до солнца. Не смог не потому что не успел, а потому что не осознал, не начал. Мне дышат в затылок. Смрад из пасти зверя пахнет как июнь, как продолжение.
И я снова плачу.