17

Всегда мне нравилось ездить на море.

С чем это связано уже толком и не разобрать.

Может, с тем, что почти все детские летние сезоны я проводил возле моря с бабушкой?

***

Утром мы просыпались обычно в часов девять. Интересно, что в детстве, во сколько бы ты не проснулся, спать не хотелось никогда. И ты всегда чувствовал себя абсолютно бодрым. Так сильно это теперь отличается от нынешнего состояния, когда, просыпаясь в 9 и уже разбит настолько, будто всю ночь пил...

Тогда же маленькая копия меня быстро слазила с дивана, натягивала майку, шорты, сланцы и бежала на кухню.

— Бабушка, я проснулся! — задорно говорила она. — Мы же сегодня поедем на море? Да? Мы же поедем? Поедем, да?

Вопросы скандировались словно с трибун.

— Проснулся? А уже собрался куда-то?

— Ага, — отвечала, расплывшаяся в улыбке гримаса.

— Скоро поедем, котёнок, — с любовью отвечала бабушка.

В детстве я мало от кого получал заботу. Кажется, что только и от бабушки... Ещё иногда был дедушка, но тогда его уже давно не было с нами...

— Правда? Не обманываешь? Не обманываешь? — улыбка не слазила с лица.

— Конечно, не обманываю. Иди поцелую тебя.

Чмок в щёчку.

— А я тебя?

— И ты меня.

— Чмок тебя!

Улыбка на лице теперь сияла ещё ярче.

— Так, давай я сейчас соберусь, и мы поедем.

— Правда, правда?

— Правда, правда, — отвечала бабушка. — Подождёшь меня в комнате? Ты пока сам главное соберись.

— А я и так уже собрался! — маленькая копия прокрутилась на месте. —Вот же: смотри! Всё уже на мне.

— Ты что: так поедешь?

— Ну а что? Одежда же!

— Ну, хорошо. Главное, кепку не забудь хоть...

Убежав в комнату, на диване начинали прыгать.

— Так, а ну не прыгай! Я кому уже говорила? — начина бабушка, как только оказывалась в комнате, увидев всю картину маслом. — Ты и так все обои посрывал, как только приехал в год... забыл уже?

— Ну, бабушка, это же так весело! Разве ты не видишь?

— Ну да... весело то весело... —соглашалась с маленькой копией бабушка. —Ладно, ты главное это... матери своей потом не говори, а то она мне таких вмочит...

— Не буду, обещаю!

— Хорошо, я запомнила. А то следующий раз прыгать не дам!

— Спасибо, бабуль. Люблю тебя.

Бабушка улыбнулась.

— А я тебя люблю...

Ещё через некоторое время бабушка была готова. На улице, маленькая копия частенько убегала от неё, прячась за кустами и думая, что её не видно.

— И где-же он?.. Как же я найду его теперь?.. — притворялась бабушка, подходя к пиратской нычки.

— А вот и я! — маленькая копия выпрыгивала из кустов. — Не видела, да? Хорошо я спрятался?

— Да, ты молодец, котёнок.

Мы приходили на остановку, как помню ту, ржавую, похожую на небольшой контейнер, сзади которого я любил лазать, представляя, что снизу, там, где песок — это лава, и что, если я упаду, то обязательно сгорю и меня больше не будет. Было ОЧЕНЬ увлекательно.

Подходил автобус, обычно под номером 18 или 19. Мы садились, как всегда, на моё любимое место у окна слева. Ехали, и я постоянно следил за дорогой, показывая бабушке на проезжающие мимо машины.

— Бабушка, смотри! БЭХА! Клёвая?

— Ага.

Мы выходили на остановке и шли к Южному вокзалу. Там, внутри, мне всегда нравились фонтаны.

— Бабушка, смотри, водичка! — говорила маленькая копия.

Бабушка покупала билеты, мы проходили через небольшой турникет и поднимались на платформу, где нас уже ждала электричка до одного из приморских городов области. Обычно с бабушкой мы выбирали Зеленоградск. Там нам нравилось больше всего.

В электричке я обожал сидеть у окна и смотреть на мимо проплывающие пейзажи. В Калининграде они меняются не так резко, как, например, в Грузии, когда едешь из Тбилиси в Батуми. Там горы постепенно перетекают в субтропики. Но моей копии помладше, честно говоря, было совсем не до какой-то там Грузии, гор или чего-то подобного. Ей просто нравилось сидеть рядом с бабушкой у окна, смотреть в него и радоваться, что её везут на море.

В Зеленоградске первым делом мы отправлялись к роднику с бесплатной водой. Для него у бабушки всегда было припасено пару пустых бутылок. В этом роднике, а точнее, небольшой станции с пятью кранами, разливалась минеральная вода, которая называлась Зеленоградская. Зеленоградская вода в Зеленоградске, почти так же забавно, как Боржоми в Боржоми.

На пляже обычно мы находили место возле тенька, так как на солнце с часов 11 и до 16 было просто невыносимо.

— Бабушка, а я пойду купаться?

— Так, а ну подожди слегка, — отвечала она, разворачивая плед.

— А сколько ждать? Я уже купаться хочу! Купаться мне надо!

— Чу-чуть.

— А чу-чуть — это сколько?

— Чу-чуть — это немного.

— А немного уже можно?

— Ещё чу-чуть.

— Но уже было же чу-чуть...

— Теперь можно.

— Ура!!! — восклицал маленький я.

После этого шорты с майкой скидывались на песок, а купальные трусы уже и так были одеты ещё с дома.

— Я знаю, мистер вода, что если я потрогаю тебя, то мне точно не захочется... А поэтому я сразу в тебя вбегу! — маленькая копия любила общаться с разными предметами. Особенно с морем.

С разбега я плюхался в воду.

Иногда бабушка купалась вместе со мной.

— Так, а ну не брызгайся! — строго говорила она. А ну... я кому сказала?

— Получай! — смеясь, посылал воду в её сторону.

— Ага, вот так, значит?! — отвечала бабушка, и теперь вода уже летела обратно в мою сторону.

— Ну бабушка не надо, мне же холодно...

— Сам виноват...

Бабушка сближалась со мной, и всё, что мне оставалось только всплывать...

— Я сейчас задохнусь... — еле как проговорил я в те моменты, когда слегка всплывал, пока маленькую копию топили.

— Сам виноват, — улыбалась она. — Больше не будешь?

Строгий взгляд.

— Да...

— Честно не будешь?!

— Да, честно...

— Обещаешь?!

— Да, честно обещаю...

— Ну хорошо, смотри мне! — бабушка отстранялась, давая мне свободу.

Но через секунду всё вновь повторялось.

— Так я не поняла?! — кричала бабушка, преследуя меня. —А ну иди сюда! — Говорила она, шагая за мной через воду. — Я сейчас догоню! Ой как догоню...

Я смеялся и убегал, весело брызгая бабушку.

Когда она настигала меня, утопления вновь повторялись. Затем меня отпускали, и я снова убегал, смеясь...

В часов двенадцать как помню всегда наступало время обеда.

Бабушка доставала пакет из сумки. В отличие от неё, они никогда ничего не покупала и всегда брала всё с собой. Еду мы кушали разную, обычно ту, что она готовила дома.

К ней я относился по-разному: иногда мне нравилось больше, иногда чуть меньше — но это было дома. Здесь же, у моря, после того как я напрыгался, накупался, набаловался, еда была просто божественного вкуса. Словно та, что выдают в самолёте, только у бабушки всё равно в десять раз вкуснее.

— Так, ну ты хоть следи, как ешь! — говорила мне бабушка, пока сок от помидора стекал по моему животу после жадного укуса.

— Ой, а я не заметил... — удивлённо взглянув на свой живот говорил я. — Сейчас вернусь!

— Ты куда? — удивлённо спрашивала бабушка у убегающей к воде маленькой копии.

Я забегал в море, быстро смывал с себя помидор и возвращался к обеденному покрывалу.

После еды бабушка любила позагорать или даже немного подремать. Мне же спать на солнце никогда не нравилось, и поэтому начиналось время, когда я был предоставлен самому себе.

Обычно я мог делать, что хотел.

Мне, вообще, очень сильно нравилось именно эта характеристика в поездках с бабушкой. Никто не контролировал меня, не запрещал и не ограничивал. Если я хотел сделать сальто — я делал сальто. Если хотел купаться — купался. Если хотел залезть на тридцатиметровую гору — залезал.

У маленького меня были не очень большие потребности, но мне нравилось, что даже в таких мелочах, его никто не ограничивает.

Когда я оставался один, обычно занимался всегда самыми разными вещами. Иногда я купался, иногда строил что-то из песка, а иногда просто сидел на камнях и смотрел за белыми птичками, которых кормят хлебом.

Единственное чем я никогда не занимался, а точнее чего особо никогда не было в моем времяпрепровождении, так это других детей...

***

С самого раннего детства я почти всегда был один.

Конечно, у меня было пару-тройку друзей, а точнее — один, тот, которого я встретил на квартире у «У», моей одноклассницы, спустя много и много лет. Но больше из детства я как-то особо и припомнить больше никого не могу.

Были и дети в садике, с которыми я играл и даже о чём-то иногда разговаривал. К слову, сам по себе я тоже был не очень разговорчивым до какого-то момента. Может, как раз и поэтому в этой истории так мало диалогов. Но те дети из детского сада для были для меня так, по большей части, просто антуражем места, в котором мне приходилось находиться не по своей воле.

На детских праздниках, куда меня приводили, там тоже были другие дети, но и с ними я обычно никогда не играл. Почему так происходило — я даже толком и не знаю.

Назвать себя сильно застенчивым ребёнком я могу слабо. Когда мне нужно было что-то сказать — я говорил. Когда что-то сделать — делал. Конечно, в малознакомой среде я однозначно стеснялся и по началу не знал, как вести себя, но думаю, это абсолютная норма, нежели какое-то отклонение.

Просто оказываясь где-то, я всегда как-то на уровне интуиции выбирал быть и играть одному. Я не чувствовал дискомфорта от того, что, пока большинство детей играли вместе, я же в этот момент, сидел в углу и занимался своим важными детскими делами — такими, например, как сбор конструктора Lego. А так как собирать Lego я всегда до жути обожал, то сборка всегда была куда важнее, чем какие-то там детские шалости!!!

Может, мне просто кажется, или я так и не научился понимать других детей, но тогда не мне было дискомфортно, а всем остальным, другим детям, от того, что я вот так — сижу один и занимаюсь чем-то, тоже один.

Может, в детстве во мне просто не воспитали какую-то важную социальную функцию, или я сам по себе какой-то сломанный от природы, но той потребности в других людях, которую я наблюдал у многих, у меня отсутствовала напрочь.

Конечно, я не могу сказать, что я какой-то там социопат или социофоб. Напротив, когда у меня выдавалась возможность погулять со своим лучшим другом, я гулял и мне всегда очень нравилось. Если бы мне в том возрасте дали выбор — провести время с ним или в одиночку, я бы без раздумий бегал бы с ним по двору. Но по отношению к остальным людям я был как-то уже совсем безразличен...

Может, именно поэтому так и получалось, что везде, где бы я ни был, все окружающие меня быстро обзаводились новыми знакомствами, коллегами, друзьями и делали это столь быстро, словно у каждого была вшита эта способность в систему.

Я же, попадая в новую среду обитания, редко мог сам с кем-то заговорить. Моментами я стеснялся, переживал, что подумают обо мне, но в большей степени всё моё одиночество никак мне не мешало.

Я просто оставался один и продолжал собирать конструктор Lego у себя в углу...

***

Дети — странные создания, которых в детстве я слабо понимал. Из-за этой своей черты я всегда получал какое-то лишнее внимание, которого получать мне совсем никогда не хотелось.

В школе, например, в первом классе было пару ребят, которые донимали меня из-за того, что я ни с кем не дружил. Был, конечно, мой лучший друг «Ру», но тогда он как-то сам, то ли из-за других детей, то ли ещё по каким-то причинам, в общем, он начал отдаляться от меня.

Я, конечно, нуждался в нём, но в возрасте первоклассника, я ещё не так уж чтобы и сильно испытывал эту потребность или может скорее понимал её, а потому сидел на задней парте и разговаривал с самим собой в слух.

— С кем это ты там разговариваешь? — часто на уроках музыки учительница делала мне замечания.

Это была первая школа, и если там у меня ещё был друг, и поэтому мне хоть и доставалось, но всё же меньше. Но вот второй... после переезда в посёлок, всё стало как-то слегка сложнее для меня...

В новой школе мне повезло, и я достаточно быстро обзавёлся новым другом — тем самым, у которого в квартире повсюду были тараканы и с не очень длинным и однобуквенным именем — «И». С ним мы, безусловно, дружили и даже неплохо, как мне казалось тогда. Конечно, эта дружба по итогу ушла и закончилась после школы, но первое время я был очень рад, что у меня есть кто-то рядом.

Однако почти сразу, уже даже и не помню, в какой момент это было, но от чего-то все дети сильно невзлюбили меня. Просто косо смотрели, будто я какой-то не такой, или будто у меня на лице что-то написано. Очень неприятное ощущение, если честно...

Тогда я не понимал, но сейчас осознаю, что главная причина, а точнее тот, кто за нею стоял... был «А». Тот, вроде, как в будущем тоже ставший моим другом, хотя, столько времени спустя, мне уже сложно понять, был ли тогда кто-то моим другом на самом деле...

Но всё же именно он почему-то невзлюбил меня с самого первого дня. Он был клоуном класса и тем, кто поднимал всех на смех. Ему в этом плане удавалось это всегда очень и очень легко. Мне же, когда он шутил, всегда было как-то не то, чтобы не смешно, мне было просто всё равно. Его шутки, поступки и прочее не вызывали во мне никакого отклика.

Если подумать, может как раз из-за этого, что пока каждый в классе смеялся, радовался, он же видел другое. Всегда оставался тот один, который не придавал никакого значения происходящему.

Я не пытался как-то выделиться, или быть каким-то особенным. Мне просто было всё равно. Я пытался понять: «А почему это вы смеётесь?» — всегда хотелось спросить.

Может, из-за этого, а может из-за чего другого, но почти все дети, а особенно мальчики, невзлюбили меня. Так сказать, та самая любовь с первого взгляда, только тут она была обратной...

Помню, как-то на перемене я стоял, смотрел как девочки во что-то играют. Кажется, они тогда прыгали через резинку. В этот момент ко мне подходят группа лиц в виде моих дорогих одноклассников, во главе с тем самым «А». Они окружают меня и начинают избивать...

«Почему они бьют меня?» — я задавал себе этот вопрос и не мог понять. — «Я что-то сделал неправильно?..».

***

«Порой дети бывают очень жестоки...»

Не могу сказать, что я когда-то был идеальным примером, особенно для какого-то там подражания.

Когда в четвёртом классе к нам перевёлся новенький, картина, которая была направлена ко мне, вновь повторилась. Только теперь по отношению к нему. Этого новенького большинство из тех детей, что, наверное, как это называется сейчас — булило. Даже я в какой-то момент времени не стал исключением.

В один из дней, когда мы выходили из школы, главный зачинщик всея руси — «А» предложил всем вместе закидать его снегом. Всем было смешно закидывать его снежками, в том числе и мне.

Он шёл домой, и всё это продолжалось почти всю дорогу.

В какой-то момент «А» напрыгнул на него со спины, повалил на снег и начал избивать. Парень просто лежал на земле, свернувшись в небольшой клубок, защищаясь. После того как он слез с него, остальные мальчики подбежали и начали закидывать его снегом. Кто-то даже бил. Парень же просто лежал.

Кидал ли я или нет, я не помню. Хотелось бы сказать, что нет, но я просто уже не помню. В памяти сейчас остался слегка другой момент.

Я стоял над новеньким и хотел кинуть в него снежок, но неожиданно он повернулся, посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «А я думал ты другой...»

После этого кидать я не стал.

Хотелось бы сказать, что сцена была чуть более кинематографичной, и что после того, как он сказал мне те слова, то я отпустил снег, взглянул на руку, где он лежал и понял всю суть бытия, но такого не произошло. Я просто не стал кидать в него снежком

Те слова мне запомнились и даже очень хорошо. После них я задумался: «А разве я и вправду не другой? Я же никогда так не делаю... Так почему сейчас то?»

Тогда, помладше, после этих мыслей я перестал видеть какую-то забаву в том, что все были нацелены против этого парня. Но вот тот вопрос — «а почему я так делаю?» — так и остался неотвеченным. Но думаю, всё просто.

Наверное, в какой-то момент я устал быть игрушкой для битья, насмешек, и когда увидел возможность, что теперь кого-то другого могут сделать таким же, каким я был ещё совсем недавно, то и сделал выбор в пользу этого...

«Ведь кому нравится быть жертвой буллинга, а в особенности признавать себе это?»

***

Я никогда никому не говорил и не рассказывал о том, что у меня происходило в школе. Мне хотелось, но меня учили быть сильным, и когда я плакал, мне всегда говорили: «Чо ты как баба? Ты же мужик, так будь сильным и не ной, блять!»

Вот я и старался быть сильным...

Я ненавидел быть слабым. Возможно, и сейчас по-прежнему ненавижу это так же сильно, как и тогда, или даже ещё сильнее... Ведь кто хочет быть той самой ноющей слабой бабой? Мне тогда, 8-летнему никак не хотелось...

***

«Знаешь, мне до сих пор, столько лет спустя, сложно признавать, что иногда я могу быть слабым... Просто это слово так сильно засело в подкорке, что не могу его уже просто воспринимать ни в какую... Ведь в детстве не этому тебя учат. Говорят тебе: «Пацан не должен плакать, он ведь не какая-то там баба!». Когда ты вырастаешь, то понимаешь, какие-же те слова были чушью...

Эмоции, нестабильность, нервозность, панические атаки, желание уйти из жизни... В те моменты, когда я испытывал это, я просто ненавидел себя за то, что я чувствую так...

Как-то сидел на крыше, кажется, это был этаж порядка 18. Я смотрел вниз на свои ноги, тогда, как помню, у меня ещё была бутылка красного в руке... И вот это я, сижу и думаю: «А может мне прыгнуть? Я кажется, просто слегка устал, и в особенности... чувствовать всё это»

Я сидел, плакал, ведь не этому меня учили в детстве... совсем не этому... Меня учили, что я не должен быть слабым, должен быть сильным и никогда, и ни за что, не ныть, не показывать и не разводить сопли. Этому меня учили.

Но попадая туда... ты уже, кажется, и не можешь ничего поделать...

А признать, что тебе нужна помощь? Это кажется просто чем-то невозможным... Ведь если ты признаешь, что тебе нужна помощь, то что получится тогда? Получится, что ты слабый, разве не так? Ведь будь ты сильным, по настоящему сильным, тем, которым тебя учили быть в детстве, а не какой-то там тряпкой и размазнёй, то просил бы ты тогда помощи?

А положиться на кого-то? Довериться? Опереться? Открыться? Кажется, это тоже удел слабых... Не так ли, мама? Не этому ведь тебя учили в детстве... совсем не этому...

Может, и хорошо, что сидя там, тогда, я всё же не прыгнул... Но даже сейчас, спустя столько лет, мне порой всё так же тяжело, когда мне вот так... Даже после все прожитого, я всё равно продолжаю винить и ненавидеть себя за то, что я бываю слабым...»

Как-то кто-то рассказывал мне...

***

В старших классах всё слегка поменялось. Окружать меня перестали, донимать стали меньше. Но общая атмосфера какого-то непонимания или чего-то в этом роде всё же осталась.

Мне нравилось одеваться по-разному. Я всегда любил цветную одежду, разноцветную обувь, длинные волосы и всё в таком духе. Я был одним из тех мальчиков, что фанатели по Биберу. Фиолетовые кроссовки, кажется, супры, скинни джинсы, разноцветная куртка и длинная чёлка. Мой 2011.

Но вот атмосфера в посёлке, где я жил, так сказать, не очень позволяла выделяться.

Однажды мать купила мне голубую куртку, как помню, это была зима пятого класса. Мне тогда было 11. Куртка мне понравилась с первого взгляда. Как помню, тогда это был The North Face, о котором в 2011 году никто ещё и толком не знал. По крайней мере, сейчас это — просто пик популярности зимней одежды среди всех подростков, которых я вижу на улице.

В тот февральский зимний день, идя в своей новой куртке в школу, с моего лица нисходила улыбка и радость. Ведь в школу, я иду в супер-клёвой куртке, которая мне очень нравилась. Особенно то, что эту курту я ещё и сам выбрал. Кажется, впервые в моей мать жизни не стала влезать в мой выбор.

Но! Как говорится иногда среда бывает жесткой и слегка отличается от того, что ты привык видеть, или, по крайней мере, от того, что ожидаешь увидеть.

Вообще, Прибрежный, тот посёлок, в котором я провёл своё отрочество, никогда сильно не отличался большой интеллигенцией. А поэтому лысые головы, спортивки Adidas, семечки у падиков с пивком — всё это было чёткой пацанской атрибутикой тех времён.

Представить, что у кого-то длинные волосы, узкие джинсы или розовые кроссовки? Было просто невозможно... Я же имел это всё разом, в том числе и голубую куртку, на которую была определённая реакция от 11-классника в первый раз, когда я зашёл в школу:

— Эй, уф, посмотрите какой пидор идёт, — показал пальцем на меня.

— Ах-ха-ха, — посмеялись рядом сидящие 11-классники. — И вправду пидор!

— Голубой, бля, ха! — усмехнулся ещё один.

В тот день, я пожалел о том, что когда-либо, вообще, выбрал эту куртку... Я не чувствовал себя пидором или голубым, мне просто было обидно, что это создание, которому я ничего не мог сделать, сидело на лавочке и что-то говорили в мою сторону.

Ему было почти 18, мне же едва 11...

Выбритая под 0 голова. Семечки с пивом после уроков. И секс с одной из самых очупенных одноклассниц.

Должен ли я злорадствовать, осознавая, что спустя 10 с лишним лет, когда я вновь оказался в том посёлке, вызывающем у меня определённо разные эмоции, я снова встретил его... того самого лысого 11-классника?

На этот раз ему было уже за 30. Если тогда в школе он был худым, слегка подкачанным, пару раз я видел его на турнике возле школы, и, наверное, по меркам посёлка и тех львиц, что там жили, даже красивым.

Однако в тот момент, когда я был там вновь, спустя столько лет, он заимел пузо, которое выпячивало из его рванной майки алкоголички. В левой руке у него было бутылка пива, где-то литр, кажется, это была Балтика девятка. Хотя тогда она была уже не в руке, а рядом с ним, вытекающая к его лицу жидкость, которую он глотал, пока лежал под жёлтой трубой, на которой я часто его видел, пока прогуливался в своей, как он тогда говорил — пидорской куртке для гомиков.

Возле него стояла его жена, та самая, красавица школы, которая располнела в раз 10, и если бы захотела, то обязательно бы вместила таких, как я в себя штук 100, если даже не больше...

И его маленький отросток, сынок, державший за руку своего папочку и умоляя того, чтобы у того встал. И тут даже нет оговорки.

— Папочка, ну вставай... Тут же холодно, ты замерзнешь...

И его красавица жена тоже подключалась к диалогу:

— Вставай, долбаёб! Опять напился, блять?! Да сколько можно, нахуй?! Уебище ебаное... Тут сын твой пришел, блять, а ты хуйню такую развёл. Не мужчина блять! Правильно, мне мать говорила: надо было Петьку выбирать, а тебя нахуй послать! Долбаёб, блять, умственно отсталый...

Должен ли я злорадствовать? Или радоваться тому, как любит говорить моя мать: «жизнь накажет...»

Должен ли я радоваться тому, что жизнь по итогу его наказала?

Конечно, может его пьянство и то, что жизнь у него пошла под откос, на самом деле никак и не связано с тем, что в тот февральский пятничный день он сказал, что в той куртке я похож на педика. И всё, что случилось дальше — это лишь следствие среды, которая его окружала. Может, конечно, это всё и так, и каждого, в этой жизни можно понять.

Но, если честно, скрывать не буду — тогда, когда я увидел его, лежавшим и обоссанным, и видя штаны, что слегка покрылись коричневым цветом... в тот момент моей радости не было предела! Счастье улетело в космос, и я был рад всем своим бытием, что увидел эту картину воочию!

***

В универе картина слегка поменялась.

Когда я поступал со всеми теми, кем, я ещё был знаком, я наделся, что они будут вместе со мной в одной группе. Если подумать, тогда я мог просто попросить в учебном отделе, и нас был оставили, но, видимо не догадался. Хотя, может, это был этап взросления такой?

В любом случае, когда я остался один на один с другими своими однокурсниками, то по началу они даже пытались общаться со мной и как-то наладить контакт. Ну а я? Я не видел в этом никакого смысла.

Каждый из них не то, чтобы вызывал у меня какое-то раздражение или другие негативные эмоции, я просто не видел никакого интереса для того, чтобы общаться с ними.

Ведь, что в детском садике, что на работе, что в школе и что в универе, все вы объединены, по большей части, не тем, что вы нравитесь друг другу, а тем, что такие вот условия, и вы теперь просто-напросто замкнуты в четырёх стенах.

И возьми ты и размести 20 этих человек, только что закончивших школу, в более лояльную и непринуждающую ни к чему обстановку, и я уверен, что 99, если не 100 процентов из них, просто встало бы со стула и покинуло бы здание. Больше никогда не соприкасаясь с теми другими.

Сколько помню, я всегда следовал этому правилу. Никогда не мог расслабиться в полной мере, в которой это получалось у других. Пока ребята вокруг меня мило общались и знакомились, налаживали контакты, то про себя я всегда думал совсем иное:

«А для чего это? Для чего вы знакомитесь? Вас же общим толком ничего не объединяет, лишь стены этой шараги... Пройдёт совсем ничего, и вы перестанете даже вспоминать друг о друге, а тем более о каком-то там универе...»

Может, я всё слишком близко воспринимаю к сердцу, по крайней мере, так недавно мне кто-то сказал, но всё же задумываясь о том, что пройдёт ещё немного, и всё закончится — я никогда не мог расслабиться, как бы не старался...

После первого месяца, когда все адаптировались и слега раззнакомились, и в потоке образовались свои группы, я же продолжал оставаться один.

У меня не было новых друзей, которые были у моих старых одноклассников. Я не завёл девушку, как это делали другие ребята с моего потока. И я не спал с большинством девчонок, как это делал, например, «А». Я просто оставался один.

Я приходил к 8:20, с кем-то здоровался, хотя и это даже потом сошло на нет. Отсиживал всё необходимое. Когда уставал, то сбегал с лекций и просто гулял по городу читая что-то.

Уже тогда, конечно, мне стало не хватать её и вот по ней я действительно скучал и очень сильно. Но до знакомства и, примерно, первые два месяца я всегда оставался один.

Я ехал в автобусе один. Кушал один. Покидал универ один. Ждал автобуса один. Играл и проводил время один. Всегда я был один.

Много раз, когда я стоял и читал, я славливал косые взгляды других однокурсниц. В то время, пока мальчики с моего потока, что только и бегали за юбками, которые убегали от них, а ещё ходили в качалку, обсуждали машины, клубы по пятницам —я же оставался всегда один, читая что-то в сторонке.

Я не пытался выделиться или показаться каким-то не таким. Если бы у меня тогда была возможность не ходить и не быть в том месте, я бы так и сделал. Выбрал бы именно это. Но, к сожалению, такого выбора мне никто не дал.

От начала года и до конца я постоянно чувствовал себя одиноко. Это чувство было всегда со мной. Даже порой сейчас, когда пишу или что-то делаю, я всё равно его испытываю.

Со временем я научусь понимать, как можно не то, чтобы закрыть эту пустоту, которая есть в каждый момент времени со мной, а просто понимать, как выстраивать с ней отношения, чтобы она не сжирала полностью...

Но тогда? В 2017, после окончания школы и до? Тогда я не знал, что делать... Конечно, я ещё не успел столкнуться с самыми худшими проявлениями своей психики, которые поджидали меня совсем скоро, но чувство одиночества стояло постоянно и всюду...

Все мои друзья, или, якобы друзья...

До сих пор не могу точно ответить, был ли кто-то моим настоящим другом или это просто были четыре стены, куда нас поместили. Все они отдалились и поразбегались. Уже даже и не помню, что за места это были, куда они по итогу решили прибиться. Кто-то женился, обзавёлся детьми. Кто-то работает и пьёт по пятницам. А кто-то до сих пор живёт с родителями и винит их в своих бедах.

Но... может, это уже и не так важно?

Весь год от начала и до конца было очень депрессивно. По началу, я даже и не замечал этого.

Ведь с чего-бы так?

Два последних школьных года пролетели очень быстро. Мне вот-вот да будет 18. Та самая заветная цифра, которая в лет 12 казалась чем-то невероятно взрослым. И когда ты вырастешь, то ты точно! станешь самым взрослым из всех самых взрослых. Детская фантазий порой бывает специфична...

Три летних месяца прошли как-то незаметно. Просто закрыл глаза, а когда открыл — то уже и осень наступила. Потом универ, новая обстановка, вижу старые лица, здороваюсь, но, казалось бы, прошло всего ничего, а обсудить уже и нечего, будто никогда и знакомы не были...

В октябре мне казалось, что наконец что-то изменится. Ещё с 15 лет, когда я только начал ощущать себя осознанным, ещё тогда я начал ощущать всё это. Чувство одиночества, тоски и постоянную нехватку чего-то...

Помню, как часто вечером я гулял по посёлку, шёл из магазина, в правой руке держа двухлитровую бонакву, которую я покупал, кажется, за рублей 75. Поднимал голову, смотрел на небо и всегда в такие моменты ощущал, что мне чего-то не хватает. С кем-то поговорить или обсудить... Поэтому я сильно тосковал.

Когда появилась она, во мне будто что-то проснулось. Такое яркое и очень приятное чувство, с которым я ещё до сия дня я не сталкивался никогда. Конечно, возможно, это была просто влюблённость, гормоны и все прочие пороки, присущие тому возрасту и ситуации. Но тогда я впервые ощутил, что такое быть искренним.

Мне не нужно было скрывать или что-то прятать. Выдавать себя за того, кем я не являюсь или кем являться не хочу. Мы болтали часами. На очень разные темы. От глупых и несуразных шуток, которые нас оба смешили, до литературы и политики.

И пусть и зададут мне вопрос: «Да что могут понимать два юнца в политике?» — тогда мне было всё равно на понимание. Мне просто нравилось болтать и проводить с ней время в скайпе.

За то время, что мы болтали и проводили время вместе, я успел ощутить себя по настоящему свободным. Возможно, даже как это говорится в банальностях — ощущал себя живым. Я наконец, мог быть искренним. Таким... то ли воздушным, может мягким, а самое главное — самим собой. Не бояться осуждения или быть не принятым. Мне просто нравилось.

Но часы проходили... и мне вновь приходилось возвращаться обратно — в мир, в котором находиться я совершенно не желал. Но я помнил: пройдёт время и стоит лишь немного подождать, продержаться, и вот я снова дома. Включаю компьютер и через пару моментов снова разговариваю с ней... Девушкой из Италии.

***

«И как бы плохо или грустно мне не было, утром я встаю с кровати, привожу в себя порядок, крашусь, красиво одеваюсь и иду работать в свою любимую кофейню. И пусть сегодня может мне и не так хорошо... но завтра, или в другой день, я знаю, что всё наладится и обязательно станет получше»

...может я и выдумал образ...

Но когда она исчезла, мир совсем потускнел... Будто что-то переключилось — и всё погасло.

В новый, 2018-й для себя год, я шагнул с ощущением, что что-то изменится.

Несколько раз мы ещё общались, но вскоре связь оборвалась.

Никаких «почему» или «нет».

Объяснений. Вопросов.

Бесконечных попыток вернуть всё назад.

Просто на обоих концах оборвалась связь.

Телефонный провод, миллион гудков... и я роняю слёзы скорби на той стороне...

После её ухода всё то одиночество, что окружало меня до этого, окружило меня вновь. Но на этот раз оно ударило с большей силой, сбило с ног и оставило ни с чем...

Как-то вечером, часов в семь, я ехал в автобусе после универа. Кажется, в тот день было много пар. В руках всё так же была книга, кажется, это было что-то из Воннегута. Что-то про войну.

Я посмотрел в окно и в тот момент почувствовал... пустоту.

Оно сплошное непонимание для чего жить дальше...

Не было желания смерти или стремления уйти — просто одно сплошное «для чего мне жить».

Как словно, для чего пить, когда ты пить уже не хочешь. Или есть, когда ты не голоден. Ещё недавно тот бургер казался таким вкусным и аппетитным, а сейчас? Когда ты сыт, смотришь на него, но он не вызывает у тебя никаких эмоций.

Одна лишь апатия.

Окажись я тогда под водой, где мне нечем было бы дышать — и я не уверен, что стал бы всплывать.

— А зачем? — спросил бы я у себя. — Да, там воздух... Люди... Но дальше то что?..

Такие вот дела.

***

Какое-то время я занимался пятиборьем — это такой вид спорта, куда входит пять дисциплин: бег, плавание, стрельба, конный спорт и фехтование. В основном, я занимался только бегом и плаванием, а до остального дорасти не успел — остальное начиналось в том возрасте, когда я уже бросил.

Может, опять из-за того, что я был не очень общителен или застенчив, но даже там, где, казалось бы, людей должен объединять один общий интерес, и здесь я не смог найти новых друзей. Было несколько ребят, с которыми я периодически общался, но никогда общение не выходило за рамки кружка.

На счёт этого я не слишком переживал, просто видел, что у других ребят это есть.

Но даже там я подвергался давлению со стороны старшаков. Самые разные клички, которыми меня называли, словно я был какой-то собачкой для биться. От чего сейчас, самые безобидные слова вызывают лишь негативные ассоциации.

В первый раз, когда мы были в Турции, там мне купили желтую футболку, на которой было лицо Спанч Боба. Я ходил в ней и радовался, что у меня есть такая прекрасная футболка. После возвращения с отдыха футболка по-прежнему была, как говорится в одной рекламе, favorite. Но после одного похода на секцию я возненавидел её.

На тренировке один из старшаков заметил меня и громко прокричал:

— Эй, смотрите! Спанч!

Вокруг начался смех. Хотелось провалиться сквозь землю.

С тех пор кличка, которой каждый обзывал меня, прилипла и на все последующие пять лет заменила моё имя. Я просто ненавидел это.

Может, я и в правду воспринимаю всё близко к сердцу, как иногда мне об этом говорят, и в той кличке не было ничего обидного. Но я ненавидел её!

Это слово, футболку, ситуацию.

Я просто всем своим сердцем и ощущением просто ненавидел. Возможно, и себя тоже. За то, что одел её и пришёл в тот день. Хотелось стереть память, чтобы больше никогда не слышать то слово из 5 букв в свою сторону...

***

Хотелось бы понять, почему так часто всё это происходило, но ответов у меня попросту нет. Ни с одним из тех, кто делал мне больно, я не общаюсь. Может, я попал в какую-то травму, или у меня защитный механизм, а может, это воспитание. Но, кажется, до сих пор признать себе, что меня буллили — просто не получается.

Меня всегда учили быть сильным, не проявлять эмоций, особенно тех, которых не должно быть у мальчика: не ныть, как баба, не жаловаться, и, конечно же, самое главное и моё любимое — быть сильным, как мужик.

Имея такой бекграунд, и при попытке хотя-бы намекнуть себе, что я могу быть слабым и не справляться, внутри мгновенно всплывает чувство ненависти к себе. Просто негативное ощущение, схожее с чувством вины за то, что я неправильный и не такой, как все остальные — нормальные и хорошие дети, которые окружают меня.

Я до сих пор не знаю, имеет ли смысл погружаться и разбираться в том, был ли я когда-то жертвой буллинга или травли.

Если бы кто-то другой мне сказал, что периодически его одноклассники собирались в круг и избивали его, окружив со всех сторон. Или один из низ заплёвывал его на глазах у других ребят, или постоянные обзывательства, домогания со стороны разных лиц, то я бы однозначно ответил:

— Да. Это был он — буллинг и травля в одном лице.

Но я?

Думая о себе в таком ключе, я просто не могу признать, что я был жертвой... своей низкой самооценки...

Ведь всё снова и снова сводится к одному и тому же.

«Ведь я снова жертва, и я снова компенсирую»

Но мы не в той песне.

Жертва — это слабая позиция, которая не может постоять сама за себя. Это тот, кто ни на что не способен. Только быть слабым и терпеть.

Но ведь не этому учили меня в детстве...

Совсем не этому...

Был ли я жертвой буллинга или нет — в конечном итоге, я так и не могу ответить себе на этот вопрос. Возможно, это всё ещё защитные механизмы, воспитание или что-то другое, играет во мне, но спустя столько времени, может быть, это уже и не так важно?

Сейчас меня беспокоит слегка другой вопрос.

Должен ли я спустя столько времени продолжать держать обиду на всех тех, кто был причастен к этому и причинял мне боль? Должен ли кто-то, помимо меня, продолжать злиться и ненавидеть всех тех, кто делал больно ему?

Будь то одноклассники, которые избивают тебя, коллеги по спорту, которые обзывают, или пусть даже тот одиннадцатиклассник, жизнь которого пошла не по лучшему сценарию и который назвал тебя «педиком» из-за цвета твоей куртки.

Думаю, здесь каждый должен ответить себе на этот вопрос сам.

Спустя столько лет, обид, кажется, я не держу. Или, по крайней мере, стараюсь их не держать. Возможно, я мог бы продолжать это делать: злиться, беситься и проклинать всех.

Но я не хочу.

Просто не хочу жить этим дальше.

Я признаю, что это было.

Возможно, это не самый лучший опыт, который я мог бы получить, или... который в целом хотелось бы пережить.

Уверен, что подобных ситуации происходили у других, и зачастую они оказывали гораздо более разрушительное воздействие, чем на меня. Скорее всего, кто-то не справлялся и потом долго работал над своими травмами, последствиями и всем, что приходит после, когда фактор детства сходит на нет.

Кто-то продолжал ненавидеть.

Кто-то пытался изменить себя.

Кто-то пытался убедить тех, кто в этом был замешан, что они были не правы.

Кто-то спустя годы пытался добиться справедливости... кто-то даже использовал закон.

Ну а я?

Я же не хочу выбирать ни один из этих путей. Просто не хочу.

Я признаю, что было не самое лучшее время, и не самые лучшие люди, так скажем, меня окружали. Но тогда, в отличие от сейчас, у меня не было одного — не было выбора.

Тогда, чтобы я ни сделал, чтобы ни сказал, выбрать тех, кто окружал меня, я никак не мог. Моё мнение и решение ни на что не влияло.

А поэтому хотя-бы сейчас, хотя-бы столько лет спустя, я могу сделать выбор в пользу того, чтобы хотя-бы просто не злиться.

Ни держать обид. Агрессии.

И если сегодня эти эмоции даже и остаются, то пусть хотя-бы завтра, или послезавтра, или хотя-бы через неделю, месяц, или пусть даже год... если они чуть подуменьшаться, ненависть подутихнет, а злость уйдёт... то лучше я выберу это.

И пусть что-то было неправильно...

И вовсе я не хочу сказать, что тот, кто виновен, не должен понести последствия своих действий. И что тот, кто заслуживает наказание, получить его не должен, особенно если это ещё возможно. Я считаю, что так и должно быть — тот, кто виновен, обязан расплатиться за содеянное.

Но порой, на мой взгляд, уже невозможно ничего сделать. Как бы сильно мы этого не хотели. По крайней мере, как бы этого не хотел я.

И пусть, в конечном итоге, тогда было не так хорошо. Сейчас, кажется, мне немного получше. Агрессия не так велика, эмоции слегка сошли на нет, и теперь я наконец знаю, куртку какого цвета я хочу носить этой зимой...

И, кажется, как-то именно так, я всегда и оставался, и выбирал быть один...

И тот маленький мальчик сидел в своём углу. Один от о всех, и продолжал собирать тот самый набор Lego в одиночку... И самое лучшее, чтобы было во всём этом, что никогда ему не было от этого грустно...