Мы будем счастливы...
1
День не задался с самого начала. Боже мой! Я чуть не рехнулся!
Пробудился от какого-то кошмара, оказалось, к тому же проспал, будильник, что ли, забыл завести? Не помню. Вскочил, чертыхаясь, еще сон этот жуткий в голове варится... ногами в тапочки не попадаю. Собаку пнул – не полегчало. Брился – порезался, завтракал – обжегся. Шнурок порвал у ботинка. Машину не поймал, плюнул, нырнул в метро. Духота, толчея одуряющая, локтями затыкали, ноги отдавили, оборали последними словами. Сам оборал пару придурков, кажется, женского пола. Вырвался из вагона – шарф с левого плеча свесился, галстук за правое зацепился... На работу все-таки опоздал.
А тут еще позвонила моя бывшая. Ну, я ей сказал, от души разъяснил, чтоб она не вешала на меня свои проблемы и не смела трезвонить по пустякам ни на мобильник, ни, тем более, на службу. Она спросила так невинно: а что, мол, наши дети – тоже моя проблема? (Та еще мастерица задавать эти сучьи вопросики!) И голос! Боже, я уже слышать не могу этот тонкий, ноющий звук.
Не понимаю теперь, как вытерпел десять лет! Десять лет! Как я выжил? Почему не удавился? Она веревки из меня вила, а я как пес ей служил. И влип-то еще в детстве – мне пятнадцать, ей четырнадцать. Хороша была, что и говорить! Я как увидел – пропал. Сначала думал: невозможно... Потом понял: нет, это без нее невозможно. Ну, и полез на приступ.
Веревки из меня вила, натурально! А я и рад был. Мечтал: привяжу, необходимым стану. Черта с два! Хороша была, конечно, – не то слово. Сейчас-то... Да чего там, и сейчас она... Только теперь уже пусть это кого другого колышет, а меня тошнит от нее. Мне бы вот только кварцовку забрать – ну зачем она им? А тут поясница разламывается... Забрать! Сказать-то легко! Ведь это шуму не оберешься. Она ж разве что отдаст спокойно? За каждую дрянь зубами держится! Всегда была корыстной, сука. А! Все равно, заберу. В конце-то концов, достаточно она на мне поездила, плевал я на нее теперь.
2
Миша слонялся по неприбранной детской, то за одно, то за другое хватаясь и тут же роняя. Разбрасывая игрушки, он старался отогнать мучительную мысль, и даже не мысль, а смутное ощущение, вызывавшее в душе панический страх. Наконец, сев на стул, ссутулившись и свесив руки между худых коленок, Миша задал себе прямой и честный вопрос: «Что ж, я получаюсь – плохой мальчик?» «Да? – почти тут же язвительно ответил он сам себе. – А кто ж тогда танк нарисовал?» Миша бросился к письменному столу, слегка пометался, шаря по поверхности, нашел рисунок на тетрадном листе с замятыми уголками и, склонив голову, засмотрелся. Очень хорошо... Да, очень, очень похоже. «Я нарисовал!» – произнес победно и, высунув язык, старательно принялся обводить контуры танка.
«Просто папа не знает еще, – подумал радостно. – Вот посмотрит, тогда уж и сам увидит – плохой я мальчик или там какой. А что мама ругается, что мне уже почти семь лет, а я суп пролил... А я просто в окно... А на гнезде ж вороны... яички зелененькие... А долго сидеть, чтоб птенцы?.. А я папе скажу, что буду аккуратно...»
Он услышал скрежет поворачиваемого в дверном замке ключа и, схватив рисунок, выбежал в коридор. Глядя, как отец неловко раздевается в прихожей, точно в незнакомом месте, как ищет, куда повесить плащ, Миша осторожно прижимался спиной к стене, пряча рисунок и замирая от надежды, что папа заметит листок и спросит про него.
– А, Мишка... – сказал отец приглушенным голосом. Взгляд его заметался. – Папа-то вот, видишь, папа-то за лампой пришел, – зачастил жалобной скороговоркой, – спинка-то у папы болит, так что без кварцевой лампы уж никак, никак не обойтись.
Причитая, прокрался в спальню, засуетился, нервно свинчивая прибор со стены.
– Мама скоро придет, – сообщил Миша, размахивая рисунком возле самого отцовского носа.
– Мама?.. А... хорошо... – Отец на мгновение остановился. Потом продолжил работу спокойнее. Всматриваясь в крепление, пробормотал: – Да я, пожалуй, уж и не дождусь ее. Тороплюсь, знаешь ли.
Шуруп застрял в стене. Лампа косо свисала, но не поддавалась, точно, не желая покидать обжитое место, цеплялась за стену.
– Давай подержу, – Миша с готовностью схватился за повисший край, помогая отцу.
Наконец папина добыча, оторвавшись, исчезла в объемном пакете. И отец рванулся к выходу.
– Пап, я танк нарисовал. Во! – выпалил Миша вдогонку.
– А... Молодец... Ну пока.
Дверь за отцом закрылась. Миша постоял в прихожей, втянув голову в плечи, и побрел в комнату. «А кто ж тогда маме помогает... А кто в Новый год стих длинный выучил, что все удивились... А как я с Сашкой подрался, то он первый начал, а соседка на меня сказала... А я всегда здороваюсь со всеми... и делюсь... и все хорошо делаю...» Но в гуще доводов упорно всплывал убийственный контраргумент: от хороших мальчиков папы не уходят!
Мама все не шла, и Таня не шла. В комнате потихоньку темнело. Миша лежал поперек кровати, чувствуя непреодолимую лень и понимая, что отец ушел от него правильно. Правильно! Раз он такой... Валяется, делать ничего не хочет. Плохой!.. Да, плохой. Он уж почти не сомневался в этом, а все-таки снова и снова пытался припомнить и рассказать жестокому обвинителю, засевшему в голове и, бесспорно, уличившему его, обо всех хороших поступках, которые он, Миша, когда-либо совершал.
3
– Вот знаешь, что больше всего убивает? – Мишина мама сидела у подруги на кухне и плакала. – Я не понимаю. Ничего не понимаю... Почему? Что произошло? Необъяснимо! – Марина вытерла мокрое лицо платком и в который раз достала из сумочки письмо, полученное от бывшего мужа месяцев восемь назад, когда все еще было хорошо. Она тогда жила с детьми на даче, Сергей – в городе. – Вот, посмотри... – Она отыскивала нужные строчки, водя по бумаге пальцем. – Совсем же недавно писал: «Лапа моя, я так скучаю...» – Марина быстро пробегала по письму глазами, бормоча знакомый до мелочей текст. – Вот: «Не знаю, как дотяну до выходных...» Или... Постой... Где это? А, вот: «Без тебя пусто, ничего не хочется... Только ты и дети придаете смысл...» – она всхлипнула и уткнулась в платок.
Ира молчала.
– Да уж... беда... – прошептала наконец, понимая, что требуются какие-то слова. – Да, Мариш, действительно... Эту историю объяснить трудно, все как-то так внезапно... – замямлила было. Но вдруг ее прорвало: – Нет, я другого не пойму: ты-то о чем убиваешься?! Вот откуда такая мировая скорбь?! Добро бы любила – куда там, даже тяготилась! Ты вспомни, вспомни, сколько раз мне жаловалась, что у всех мужья как мужья, а у тебя – Костров, что он психованный... Говорила?
– Да, но...
– Ну вот... И что к собственным родителям плохо относится, и вообще человек неважный... Мол, никакого просвета. А теперь, глядя на твои мучения, можно подумать, ты сокровище потеряла, души в муже не чаяла! Нет, это я просто ничего не понимаю! Господи, да ведь когда ты сказала, что он от вас слинял, я же, грешным-то делом, подумала: наконец-то! Отмучилась девочка, освободилась. Сможет-таки нормальную жизнь начать. А получается, все тебе плохо: и с ним не так, и без него не эдак.
– Да, конечно, – оправдывалась Марина, – конечно, Костров имел свои недостатки. Но, понимаешь, только теперь я осознала, что Серега был мне родным человеком. Ведь, в сущности, никто, никто, кроме него, меня по-настоящему не любил. А главное...
– Да как это – по-настоящему? Это как?
– Ну, это – все для меня. В рот мне смотрел, каждое слово ловил, заботился, лишнего движения не давал сделать...
– А оно тебе надо? Ты же не инвалид! Ну в чем тут кайф, не понимаю, – никакой свободы, всюду он, постылый, на подхвате...
– Зато я знала, что все будет нормально, потому что Сережка за всем проследит.
– Понятно. Знаешь, к ответственности тоже привыкнешь. Зато человеком себя почувствуешь.
Марина зло отмахнулась:
– Да не в этом дело. Просто... Ну, необъяснимо, понимаешь? Это мучает. Почему он изменился? И так внезапно! Что случилось? Это-то и есть самое тяжелое... Тут мистика какая-то – сглаз, порча... ну не знаю... Или, может, в секту затянули... Ну необъяснимо же! То обожание, преклонение – а то вдруг ненависть! Именно ненависть – за что? Говорит – другая женщина, говорит, чтобы не приставала, а то детям помогать перестанет. При чем дети-то?
– Да... Странно. Как-то так вдруг... Может, и мистика... Нет, сволочь, конечно, слов нет... – Ира опять раздумывала, говорить ли... – Но вообще-то, Мариш, как вы жили – это ж не дай бог! Это... Да нет, мне-то кажется, так, как Костров, вообще не каждый согласился бы десять лет протянуть, – выдавила наконец. – Нет, послушай, ты вот говоришь: «никто не любил». Скажи лучше – никто так не прогибался! Только что это за семья, когда отношения до такой степени неравные? Ты ж об него ноги вытирала! И знаешь, он просто ненормальный человек: и любил ненормально, и разлюбил ненормально – вот так я думаю. Мне, например, как женщине, такой мужик на фиг не нужен. Какая радость: помыкать собственным мужем – а потом с ним в постель ложиться? Никогда не понимала, почему тебе нравится, когда слабый, когда под ногами стелется. Да как с ним потом... Ну какой интерес?.. Зато вполне могу понять, почему кажется, что никто Сережку не заменит: трудно найти другого такого, который сам бы себя добровольно размазал да еще и благодарил за это поминутно... Нет, может, конечно, и мистика – все может быть. Но я лично допускаю и то, что Костров уже просто дошел в своем самоунижении. Дошел до края. Терпел, терпел – и его, может, как психа, твое пренебрежение даже подстегивало – но все равно, наверно, где-то ломало. А тут случилось что-нибудь, пока вы на даче сидели, какой-нибудь толчок... Ну, не знаю, бабу какую встретил, ласковую, или... Хотя странно, – добавила, сомневаясь, – мне всегда казалось, он совсем не по этой части.
Ира замолчала. Маринка выглядела подавленной. И, кажется, ее совсем не слушала.
– Ну, ты извини, Мариш, я тут наговорила... Может, и ошибаюсь. Просто, знаешь, переживаю, и хочется тебя как-то встряхнуть. Сама подумай, не такая уж он потеря – твой Серега.
– Ладно, – сказала Марина хмуро, – у меня там Мишка один. И Таня вот-вот вернется из школы. Пойду я, – она вышла в прихожую, нехотя стала одеваться.
– Ну, ты не кисни, теперь себе получше найдешь. Ведь красавица, мужики всегда пачками заглядывались. – Ира криво улыбнулась. Несмотря на готовность поддержать глупую подругу, хвалить ее сейчас совсем не хотелось – ведь сама не знает, чего хочет! Но то, что Маринка была красива и привлекала внимание – было чистой правдой. – Только убиваться перестань, – посоветовала Ира. – Комплексушные настроения никого не красят, и народ от них, в общем-то, шарахается. Главное, эти дурацкие мысли о брошенности гони подальше, ладно? Просто освободилась, понимаешь? Ос-во-бо-ди-лась! Так и смотри на это. Свободная женщина, а не брошенная.
Пока шла домой, Марина все думала о себе и Сережке. В памяти всплывали, как лоскуты, обрывки прошлой жизни, казавшиеся теперь очень романтичными. Детские мечты о счастье, влюбленный Костров, потерявший голову, его ухаживания, уговоры о замужестве... И следующие десять лет... Вспоминалось, как пылинки сдувал, баловал подарками, потакал прихотям, как лечил, развлекал, баюкал... Недавние картины поездки по Испании вставали перед глазами, и Марине казалось, что она была счастлива тогда...
Но потом зароились впечатления последних встреч, его приходы за барахлом, равнодушие к сыну и дочери. «Говорят, детям тяжелее, – думала Марина. – Ну, не знаю. Они хоть не отвечают ни за что. А я... Все теперь на мне!.. Сволочь, как же я его ненавижу!» В прошлой жизни проблемы делились на двоих, и основная их тяжесть, само собой, ложилась на плечи Кострова. Теперь... «Ладно – я, но от детей отречься! Сволочь... Ненавижу!»
4
– А папа лампу забрал, – сказал Миша, чувствуя себя безнадежно плохим и опасаясь, что мама заговорит именно об этом.
Марина опустилась на диванчик в прихожей.
– Какую еще лампу? – спросила устало.
– У вас в спальне висела. Синюю такую лампу, – поспешно доложил мальчик. – А я тебя ждал и очень хорошо сидел... И папе помог лампу снимать. И он меня похвалил, – соврал Миша, с тревогой глядя на маму. – Я все хорошо делал и ничего не сломал. Я тебя ждал... А Таня не пришла...
Он не знал, что еще сказать, но чувствовал, что повел себя очень правильно, что удалось очень ловко отвлечь маму, и она на него не сердится. Только бы мама не сердилась! Тем более что на самом-то деле он ведь хороший... Он с завтрашнего дня уже будет хорошим мальчиком! Начнет новую жизнь, ничего не прольет, не подерется, и вообще... И папа вернется. Только бы мама не сердилась!
– Господи, что ж ты так сутулишься-то? Спина прям колесом стала! Что с тобой сделалось? – воскликнула мама, тихонько хлопая сына по лопаткам. Миша к ней прижался и затих, немножко успокаиваясь.
5
Таня не спешила домой: с некоторых пор там поселилась тоска. Дома было тревожно, но в школе не лучше. «Вдруг в классе узнают, что у нас творится...» – то и дело думала она в ужасе. Только на улице, между квартирой и школой, в отрадном одиночестве, Таня могла немножко расслабиться, отдохнуть от новых для нее горьких забот. Она нарочно удлинила маршрут, жадно цепляясь глазами за все предметы, возникавшие по дороге. «О, собака... Хвост такой твердый... смешной... Воробей... х-х, какой... издали невзрачный, а рассмотришь – красавец! Полосочки там всякие, пятнышки... Или вот камни: пыльные – и ничего не видно, некрасивые, как асфальт. А в луже, помоются – красные, зеленые... Гранит объявится... шпат еще полевой...» – размышляла Таня, подвигаясь к дому.
У подъезда вспомнила о беде и нахмурилась. «Вдруг девочки спросят в школе... Или учительница вызовет папу... И все узнают? Нет, только не это! Позор! Я не вытерплю... Я тогда умру!»
Она сразу заметила пропажу кварцевой лампы.
– Так и знала, – выдохнула всей накопившейся бедой, – просто уйти никуда нельзя, обязательно что-нибудь исчезнет!
– Папаша ваш унес, кто же еще! – сгоряча обрушилась на нее Марина. – Вот вы и скажите любимому папочке, что тоже болеете, между прочим, и вам кварцовка тоже не помешала бы! И музыка дома, кстати, никому не вредила, а музыкального центра у нас теперь нет! Только магнитофон старый, шипящий! И телевизор новый тоже он забрал... – «И книги вместе с полками, и посуда, и машина, и гараж... даже постельное белье...» – болезненно додумывала Марина, но решила все-таки не травить больше дочери душу.
– Я-то при чем! – огрызнулась Таня. – Чего ты на меня набрасываешься? Я, что ли, все унесла? И ничего не собираюсь говорить, я с ним вообще не разговариваю! – буркнула, скрываясь в детской. Даже спина дочери выражала сердитый протест и обиду.
Марина закусила губу, но слез не осилила. На душе скребли кошки. Вечно она срывается на детях! Выплескивает на них свою досаду, невыносимую с непривычки боль, совсем изъевшую разнеженную долгим благополучием душу. И ничего она не может с собой поделать: любимые сын и дочь стали куда большей обузой, чем раньше.
Таня вернулась, села рядом, глядя исподлобья.
– Мам, не плачь, – сказала, – обойдемся мы без этой лампы. И без магнитофона обойдемся. Может... он еще отдаст, – добавила жалобно. – Ну не плачь, а то я тоже заплачу.
Миша, уткнувшись в маму, ревел в голос. Таня смотрела хмуро.
– Обойдемся, – прошептала, стиснув зубы. «А как хорошо было...» – пронеслось в голове. «Теперь этот ушел и все забрал... И нет ничего...» – тягостные мысли всплывали, точно мусор со дна. Но тоска по вещам все-таки была переносимой, а больную любовь к папе Таня давила ненавистью. Она вздохнула и опять вспомнила про школу: «Девочек теперь нельзя пригласить...»
Она молчала, уставясь в пол, машинально поглаживая по плечу плачущую маму. «Ничего, – подумала с отчаяньем, – мама должна что-нибудь придумать!» Но, взглянув искоса, безнадежно вздохнула.
– Ничего, ничего... – забормотала вслух, глуша тревогу, – не плачь, не плачь...
6
Ну и денек сегодня выдался, прости господи!
Единственное светлое пятно – лампу наконец-то забрал! Слава богу, потихонечку отваливаю, развязываюсь с ними... Еще повезло – истерички этой не было. Добром ведь ничего не отдаст! А так – спокойненько, по-деловому, снял, уложил – до свидания! А то б она... Вспомнить только, как за книги меня крыла. Книги унес! Ей-то они зачем?! Смешно, ей-богу! Или музыкальный центр – ну, уела совсем! Можно подумать, в музыке чего-то смыслит! Центр ей нужен... Пыль в глаза пускать!
Да нет, повезло, просто повезло с этой лампой!
7
Марина достала альбом с фотографиями. С фоток смотрела она сама – яркая, роскошная, пленительная – настоящая красавица. На многих карточках с нею рядом улыбались муж и дети. На море... В зоопарке... Дома... Вот всей семьей на Пушкинской площади. Ну да, это в мае, потом еще в Макдоналдсе... еще так смеялись... На фоне Пушкина снимается семейство... Вспомнилось, как они вдвоем с Сережкой ходили на концерт Булата Окуджавы.
Мы будем счастливы (благодаренье снимку!).
Пусть жизнь короткая проносится и тает.
На веки вечные мы все теперь в обнимку
На фоне Пушкина! И птичка вылетает...
Ага, будем счастливы, как же! Просто обязательно!
Зазвонил телефон.
– Уложила детей? – спросила Ира. – Что делаешь?
– Фотки смотрю, – промямлила Марина.
– Понятно. Раны бередим, – заключила подруга. – Ой, Мариш, мне так их жалко – и Мишаню, и Танюшку. Ну не погружайся ты в эту хандру, ради бога, переключись на ребят! Когда очень кому-то сочувствуешь, о себе уже как-то меньше плачется, вроде оттягивает.
– Да детям-то как раз все более-менее по фигу, не волнуйся. Это меня лихорадит, а им-то что... Танька к отцу и не выходит, в детской отсиживается. А Мишка вообще не догоняет. Сегодня вот любимому папочке конфискацию имущества помогал производить, сам хвалился... Ну! Костров ведь у нас кварцевую лампу утырил... Ага, очередная контрибуция... Ну да, меня дома не было. Так Миха говорит: я, мол, папе помог! В общем, детки не то чтоб уж очень переживают, это я тут умираю, а они как жили – так примерно и живут, огорчений с гулькин нос, не более.
Ира повздыхала с сомнением и отстала.
«Мы будем счастливы...» Марина отыскала кассету Окуджавы. Старый магнитофончик, слегка пощелкивая, все-таки запустился, в комнате поплыл бередящий душу голос мэтра:
На фоне Пушкина снимается семейство.
Как обаятельны (для тех, кто понимает)
Все наши глупости и мелкие злодейства
На фоне Пушкина! И птичка вылетает.
Ничего себе – «мелкие злодейства»! Еще и обаятельны – как понять? Ну, ему виднее... «Мы будем счастливы...» Ага! Будем, будем! Кто ж нам это счастье устроит, интересно, Пушкин, что ли?
Все счеты кончены, и кончены все споры.
Тверская улица течет, куда не знает...
А хоть бы и Пушкин. Вообще, надо, конечно, как-то выбираться.
Снова позвонила Ира.
– Ну хочешь, я приду? – спросила.
– Не хочу. Я Пушкина хочу почитать.
– Да ну! А что вообще делаешь?
– Да так... Окуджаву слушаю...
– Не хандришь?
– Нет. Говорю же: развлекаюсь!
– Похвально, – одобрила Ира. – Гении облагораживают, тут уж не до маленьких драм – очищаешься.
– А знаешь, – сказала Марина, – может, они и правда переживают, зайцы-то мои. Танька вот учиться стала хуже. Учительница говорит: рассеянная, все думает о чем-то. А Мишаня, точно дурачок, только плачет да обнимается. И сутулый какой-то сделался, пришибленный какой-то, совсем горбун... Но ты пойми: тошно мне, как никогда еще не было. А с ними ведь и погоревать от души невозможно, не расслабишься. Хотя, если задуматься, конечно: детей еще как жалко! Совсем они у меня беззащитные.
– Я всегда знала, что ты прежде всего – отличная мать, – осторожно заметила Ира, опасаясь спугнуть этот приступ альтруизма. «Гении, конечно, очищают, – подумала недоверчиво, – но чтоб вот так, сразу...» – Ну, лови свой кайф, лови, – добавила на прощанье. – Не буду мешать.
«Бедный Мишутка, – вздохнула Марина, машинально покачиваясь в такт песне. – Бедный мой маленький мальчик! Танюха-то – боец... Уж вот девчонка с характером! И надо же, что б так с папашкой не повезло!.. Нет, ну почему, почему?!» – мысли встали, снова споткнувшись о безысходный рубеж.
Окуджава пел. Марина покачивалась. Жалость снова коснулась ее. «Бедные, бедные дети мои! Измучились, наверное. Ну, ничего... Слава господу, у них не только отец, а и мать имеется».
Музыка играла. Чувства сливались с музыкой. Мысли не причиняли боли, плыли где-то высоко, как облака. «Ничего... Ничего... – думала Марина. – Все еще устроится. Вот ведь... Пушкин... Окуджава... И потом... если бы при таком папочке и мать была бы тоже... Вот тогда уж – действительно... Тогда – и правда труба. А так... еще ничего, справимся».
Миша спал. Ему снилось, будто он скатился с ледяной горы, но сразу оказалось, что ни льда, ни снега, ни вообще зимы никакой нет, и он просто упал, изорвал штаны и разодрал коленки.
Таня тоже видела сон. В этом сне она будто проснулась утром и вспомнила, что у нее день рождения. И рядом с кроватью стоит мешок, полный подарков от мамы и папы, но она не торопится открывать, чтобы продлить удовольствие. А комната залита солнцем. И сама Таня будто бы сделалась вся позолоченная – и лицо, и руки, и волосы, и даже одеяло с подушкой – все позолоченное. И она чувствует, что так и нужно, что так теперь будет всегда, и что это и есть счастье.
А мэтр все пел – старый человек, в лоб поцелованный Богом, в который раз пел для Марины, для ее растерянной души:
Мы будем счастливы (благодаренье снимку!).
Пусть жизнь короткая проносится и тает...
«Да... снимка никто не отменит... С него никто не уйдет. А ведь я и не знала, что была тогда счастлива! Может, буду еще... – думала, почти засыпая, Марина. – Ведь справимся же мы? Справимся, да... Еще как... И будем... все счастливы...»
Мы будем счастливы! Будем счастливы... Будем счастливы.